— Я передам императору ваши пожелания и ваши патриотические слова, мой друг, — растроганно сказал Лефевр, — но надеюсь, что никогда не понадобится напомнить вам их. У нас есть наши сабли и ружья для отпора неприятелю, если бы он когда-нибудь осмелился явиться сюда; берегите свои вилы для того, чтобы ворошить сено, а ваши цепы, чтобы молотить хлеб! До свидания, Жан Соваж! Друзья мои, желаю вам всем веселиться и доброго здоровья!
И маршал удалился с гостями, сопровождаемый приветственными возгласами крестьян.
Между тем Екатерина Лефевр, под сильным впечатлением от тона и слов Жана Соважа, сознавая, что этот бриарский крестьянин выражал опасения, предчувствия и тревоги всех французов, захотела рассеять беспокойство гостей.
— Пройдемтесь по галереям замка! — весело предложила она. — Вам еще не все показали здесь, а у нас, как и у всех важных господ, имеется своя галерея предков! Ну-ка, Анрио, подай руку своей невесте; а я пойду под руку с Лефевром, как в былые годы.
— Как всегда, моя добрая Катрин! — подхватил Лефевр, спеша подать руку жене.
И почтенные хозяева, ведя за собой гостей, точно на деревенской свадьбе, чинно поднялись на лестницу замка.
Тут, миновав сени, парадные гостиные, залы и столовые для больших приемов, супруга маршала привела кортеж к галерее, на дверях которой были написаны масляными красками шпага с простой рукояткой старинного образца, одна из тех, какие носили рядовые гвардейцы или сержанты, и скрещенный с нею маршальский жезл с герцогской короной и шляпой маркитантки над ними, — странный и наивный герб.
Гости вошли. Комната была пуста: только по стенам тянулся ряд запертых шкафов.
Хозяйка дома открыла первый из них.
В нем висело холщовое платье с узором из мелких полинявших букетиков рядом с короткой юбкой и чепцом с кружевными завязками.
— Это мой костюм прачки, бывший на мне, когда я познакомилась с Лефевром, — простодушно объяснила супруга маршалa. — Ах, то была эпоха, когда брали приступом Тюильри.
— И когда ты заставила меня спасти жизнь убийцы из-за угла! — вполголоса прибавил Лефевр.
— Шш! — остановила его жена, указывая глазами на Анрио. — Ведь ты отлично знаешь, что ни здесь, ни у императора нельзя заикаться о том, кто стал для нас теперь не более как давно умершим другом. Ах, — продолжала она вслух, отворяя второй шкаф, — вот мой мундир маркитантки, тот самый, что был на мне в Вердене и Флерю. Вот прореха, сделанная штыком австрийца.
Все присутствующие приблизились и стали рассматривать с почтительным любопытством костюм, напоминавший былые сражения, рану Екатерины и славу ее мужа.
— Вот в этом третьем шкафу, — продолжала она, по-прежнему блуждая в своем прошлом, — хранится мое роскошное платье супруги маршала; я щеголяла в нем, когда Лефевр получил из рук императора в Булонском лагере звезду Большого Орла Почетного легиона. — Перейдем к другим костюмам, с которыми связаны важные воспоминания, — сказала хозяйка дома. — Вот мое платье, в котором я присутствовала на коронации…, мой придворный шлейф, заказанный для представления императрице… дорожная шуба, сшитая для моей поездки к Лефевру в Данциг.
Она перечисляла таким образом поочередно все туалеты, благоговейно сберегаемые здесь, последовательно открывая хранилища, куда были тщательно убраны эти свидетели богатой приключениями жизни.
Дойдя наконец до последнего шкафа, Екатерина, усмехаясь, сказала:
— Сейчас мы осмотрим вот этот. Теперь дошла очередь до старых обносков Лефевра.
И как она продемонстрировала свой гардероб, так и тут она стала последовательно показывать посетителям: мундир французского гвардейца, который носил Лефевр до революции, его саблю лейтенанта национальной гвардии, которой он действовал 10 августа 1792 года. Затем она показала форму стрелка 13-го пехотного полка, потом генеральский мундир, который он носил, заменив в Мозельской армии Гоша, его фрак сенатора, его парадный мундир маршала Франции.
Все присутствующие были растроганы, и никто из них не подумал усмехнуться про себя, когда, распахнув еще один шкаф, оставленный ею напоследок, Екатерина вынула оттуда два костюма эльзасских крестьян, мужской и женский.
— Мы с мужем хотим, чтобы нас похоронили в этих скромных платьях, — проговорила Екатерина. — Эту юбку я носила, будучи крестьянкой; а в этой блузе щеголял Лефевр, когда работал на мельнице в своей деревне. В этих старых одеяниях мы сойдем вместе в могилу и успокоимся навсегда.