— Вот дело-то какое, ла Виолетт, — жалобно произнес Жан Соваж, — Сигэ вернулся. Наш приходский священник сказал ему, что Огюстина — настоящая жена мне и что она обязана оставаться со мной. Сигэ после того уехал, но увез с собою Жака… старшенького… а я так полюбил этого мальчика!
Слеза покатилась по загрубевшей щеке крестьянина.
— Священник сказал, что ребенок должен принадлежать отцу, — робко промолвила Огюстина. — Как я ни плакала, как ни отстаивала свои права — разве я не мать? — мне пришлось подчиниться.
— Он ускакал, точно вор, этот разбойник! — воскликнул фермер. — Если бы он был прав, то не улепетывал бы так во все лопатки.
— Пожалуй, он так поспешно гнал лошадь, чтобы избавить тебя от слез, тягостных сцен и объяснений.
— Батюшка посоветовал ему уехать раньше, чем это сделается известным тебе, — заявила Огюстина. — Кроме того, он имел при себе приказ за подписью префекта, по которому в его распоряжение поступала жандармерия, если бы ему понадобилось отнять ребенка силой. Священник сказал, что это лишнее, что ему стоит только увезти мальчика отсюда, что я объясню тебе все дело и что ты вдобавок не можешь противиться его решению.
— Ну, детушки, — наставительно вмешался старый служака, — надо образумиться. То, чему нельзя помешать, надо перенести! И вот что еще: так как мы шли промочить горло, то зайдем в «Серебряный лев», стоящий на перепутье! Стакан вина подкрепит наши силы… а лишняя капелька прогонит печаль!
Жан побоялся нарушить отказом законы гостеприимства. Он не мог не выпить за здоровье ла Виолетта, каково бы ни было его горе.
— Ладно, пойдем! — решительно сказал он, жестом отпуская жену домой.
— Постой! — воскликнул тамбурмажор. — Пусть и твоя жена присоединится к нам. Ей также не мешает утопить в стакане свои горести!
Вскоре они все трое вошли в общий зал гостиницы «Серебряный лев». У ла Виолетта был свой план. Он ухмылялся в усы, видя, что его дело, которое сначала совсем расклеивалось, налаживается понемногу самым отличным образом. Наполняя стаканы, он сказал фермеру:
— Послушай, брось хмуриться! Ведь мальчик не пропал для тебя навсегда. Может быть, ты и увидишь его со временем!
— Кто знает? — печально возразил Жан. — Ребенок хоть и увидит меня потом, но успеет совсем позабыть… пожалуй, даже и не узнает!
— Да будь же мужчиной, черт возьми!
— Уж очень я любил Жака! — оправдывался Жан Соваж при этом упреке в малодушии. — Взял я к себе Жака малюсеньким, тощим; я его растил, нежил, холил. Ведь это невольно привязывает. Дети скорее принадлежат тем, кто воспитал их, а не тем, кто произвел на свет, а потом покинул на произвол судьбы, даже не увидев их в глаза. Жак звал меня папой, а я его — сыночком. Я любил обоих мальчиков одинаково и не делал между ними различия. Теперь мне кажется, как будто старший был даже милее моему сердцу…
— Ну-ка выпей! — уговаривал его ла Виолетт.
— Развеселись немного! — решилась сказать Огюстина. — Я тоже страдаю, но утешаюсь мыслью, что у нас остается Поль, наш Пуло.
— В доме было достаточно места для двоих детей. Теперь с одним станет так печально, пусто… Наш Пуло вдобавок расплачется. Ему будет не с кем играть.
— Постойте! — поднимаясь со стула, произнес ла Виолетт. — Пожалуй, я помогу общему горю, старый товарищ! — И с этими словами он удалился.
Жан Соваж скорбно покачал головой. Он смотрел вслед тамбурмажору, не угадывая, какого рода утешение обещал ему тот, и не доискиваясь до смысла его слов.
Несколько минут спустя ла Виолетт вернулся, ведя за руку сына графини Валевской, и сказал фермеру:
— Ты лишился ребенка, но вот небеса посылают тебе взамен другого. Ты полюбишь его, не правда ли, Жан? А вы станете нежно заботиться о нем, Огюстина? — И, наклонившись к удивленным супругам, которые вопросительно переглядывались, ла Виолетт кинул им таинственное признание: — Это сын императора!
Потом он объяснил Соважу с женой, что от них требовалось: заботиться о ребенке, стеречь его, защищать от всякого, кто сделал бы попытку приблизиться к нему, так как происхождение грозило бедняжке всякими неприятностями.
Оба они обещали зорко стеречь вверенного им ребенка.
— Ну, так как все благополучно устроилось, — сказал старый служака, — то позвольте мне выпить с вами на прощанье! Мне пора пускаться в путь.
— Куда же ты едешь? Отчего так торопишься покинуть нас? — спросил Соваж.