Он вышел из себя, грубо набросился на графиню с упреками, почти с угрозами, корил ее тем, что все это она сочинила из подлого расчета, что она хотела очернить в его глазах чистый образ императрицы, чтобы снова завладеть его душой. В конце концов он довел до последних пределов эту женщину, которая крайне страдала от этой почти трагической сцены.
Он не хотел верить? Ну, что же, она заставит дать показание свидетеля! И какого свидетеля! Сама правдивость и невинность в кудряшках — его сын, малютка Александр-Наполеон!
Ребенок играл на лужайке перед домом. Мать позвала его, и, прежде чем Наполеон мог догадаться или успел спросить, зачем поднадобился ей сын, графиня, ласково запустив пальцы в кудряшки мальчика, нежно сказала:
— Скажи мне, дорогая крошка, когда я приехала за тобой в ту страну, где еще растут такие большие деревья и высятся такие громадные горы…
— Это Тироль, — сказал ребенок, — эту страну зовут Тиролем, а мы жили в гостинице «Королевский орел».
Наполеон вздрогнул. Он по очереди глядел то на ребенка, то на мать и не без некоторого беспокойства спрашивал себя, чего графиня хотела добиться этим вопросом. по никак не мог отгадать.
Мальчик продолжал, гордый от возможности выказать свои познания:
— В гостинице «Королевский орел» не было орлов, но там было очень хорошо, гораздо лучше, чем здесь.
— Этот человечек разговаривает довольно-таки откровенно! — заметил Наполеон.
— Он всегда говорит правду, ваше величество! — поспешила заметить графиня. — Слушай-ка, Александр, скажи нам, что ты видел в этой гостинице, в Тироле… в гостинице, где не было орлов? Ты помнишь господина?
— Того господина, который явился вместе с нами? У него большая борода и толстая палка?
— Да нет, Александр, ты описываешь нашего доброго друга ла Виолетта. Вот преданный и верный защитник, ваше величество! — сказала графиня, как бы поясняя присутствие ла Виолетта императору.
— Я знаю ла Виолетта, это надежный человек! Но какого черта ему понадобилось в Тироле? — воскликнул удивленный император.
— Он сопровождал меня, ваше величество, и был моей защитой и охраной. Только благодаря ему я и могла вновь найти ребенка.
— У вас украли его, что ли?
— Да, ваше величество, некий негодяй, маркиз де Мобрейль, украл моего сына и увез его в горы Тироля.
— Господи, целый роман! Ну, а с какой целью было предпринято это похищение ребенка?
— Не знаю. Но я хотела бы, чтобы вы от ребенка услыхали имя или по крайней мере хоть описание того, по наущению которого было совершено это похищение.
— А какой в этом толк? Я не располагаю правом судить и карать в Тироле и не могу наказать преступника.
— Самое главное — это чтобы вы узнали, кто это такой. Да, ну же, сынок, — настаивала графиня Валевская, наклоняясь к ребенку, — постарайся вспомнить. Каков же был собой тот мужчина, который проводил тебя в комнату, где передал охране двух слуг, страшно пугавших тебя… ну, знаешь — тот мужчина, который был с дамой.
— Ах, да, да! Это мужчина с повязкой на глазу.
Наполеона передернуло от бешенства.
— Нейпперг! — пробормотал он. — Нейпперг был там. И дама с ним… Ну, а та дама, какова она была собою? Говори, мальчик, поскорее говори! — прибавил он полузадушенным голосом, наклоняясь к ребенку.
Мальчик испугался и не захотел отвечать. Тогда мать поцеловала его и сказала:
— Ну, а как говорил ла Виолетт с этой дамой, когда мы уезжали из гостиницы? Ты помнишь, эта дама стояла в подъезде, а ла Виолетт снял шляпу и сказал.
— Да, да, он сказал: «Ваше величество».
Наполеон глухо, страдальчески крикнул и судорожно запустил руку за жилет, словно желая вырвать сердце.
Ребенок, восхищенный своим успехом, так как мать казалась довольной его ответами, продолжал лепетать:
— Да, ла Виолетт два раза повторил: «Ваше величество», потом повертел тростью в воздухе. А! Он и еще кое-что сказал, когда мы уже были в карете. Он посмотрел на господина с черной повязкой и сказал…
— Что он сказал? — спросил Наполеон совершенно машинально, словно пробуждаясь от глубокого сна.
— Он сказал: «Да здравствует император!» — ответил ребенок.
Он ждал, что его расцелуют и приласкают за то, что он так хорошо отвечал. Но Наполеон сказал резким тоном:
— Прикажите, чтобы ребенка увели прочь отсюда!
Графиня взяла сына за руку и увела на улицу.
Когда она вернулась, Наполеон уже овладел собой и лицо его приняло обычное выражение. В те несколько минут, которые прошли во время отсутствия графини, он подумал и сориентировался.