— Мне уплачено, и я уезжаю. Будьте здоровы!
Трактирщик был крайне удивлен подобным оборотом и невольно задал себе вопрос: «Чего ради эта дама-аристократка заехала одна-одинешенька в мою гостиницу и что ей здесь нужно?»
Он дал себе слово зорко присматривать за подозрительной незнакомкой.
«Эге, — решил он наконец, — это, наверное, любовное свидание. Верно, сейчас явится любезный, оттого и карету поторопились спровадить. Им хватит и одного экипажа завтра поутру, чтобы вернуться в Вену. Так-с! Ну, надо идти поторопить жену и дочку. Дамочка, по-видимому, из балованных, ей, должно быть, не легко угодить. Она, кажется, уже начинает выходить из терпения».
Вскоре весь дом был поднят на ноги; слуги и служанки бегали по всем направлениям, нося и приготовляя то одно, то другое, а жена и дочка хозяина хлопотали на кухне.
Когда все приготовления были закончены, Мюллер, держа колпак в руке, почтительно подошел к посетительнице и доложил:
— Графиня, обед подан.
Он титуловал так свою посетительницу наудачу, полагаясь исключительно на свой наметанный глаз.
— Разве вы знаете меня? — спросила Дама, садясь за стол.
— Как же, графиня! — пробормотал Мюллер, не желая сознаться в своем незнании.
— Это изумляет меня, — заметила дама. — Не служили ли вы в Милане или, может быть, в Неаполе?
— Вот именно, графиня! Я служил в Италии, — ответил Мюллер и мысленно добавил: «В шестом стрелковом и десятом гусарском».
— Ага, — несколько натянуто промолвила дама, — значит, вы узнали меня?
— Немедленно, графиня!
Незнакомка быстро поднялась с места и, подойдя к Мюллеру, промолвила вполголоса:
— Прошу вас никому ни одним словом не обмолвиться о том, что графиня Наполеона Камерата остановилась у вас. Даже если вам назовут меня и спросят, тут ли я, вы должны ответить отрицательно. Слышите? Обещаете ли вы мне это?
— Будьте покойны, графиня, клянусь, что я исполню ваше желание.
— Я полагаюсь на вас. Ну-с, а теперь, когда я несколько успокоилась — признаюсь, что я немало удивилась вашим словам, — я воздам должное вашему обеду.
В это мгновение в комнате появилась Эльза с дымящимся блюдом в руках.
— Кто эта хорошенькая девушка? — спросила графиня Камерата.
— Это моя дочь Эльза, графиня.
— Прехорошенькая! Когда ее свадьба?
— Надеюсь, что скоро. Это зависит от господина главноуправляющего дворцом, который обещал предоставить моему зятю место сторожа.
Графиня перестала есть и с видимым интересом прислушивалась к болтовне хозяина гостиницы.
— Вот как? — промолвила она. — Ваш зять будет сторожем при дворце?
— Я надеюсь, что так, гафиня.
— Дай Бог, чтобы это было скорее в таком случае! — воскликнула графиня, но, словно не докончив своей фразы, быстро перевела на другое, сказав: — Подавайте следующее!
Мюллер поспешил на кухню, а Эльза осталась при графине.
— Я слышала, дитя мое, — сказала последняя, — что вы собираетесь стать женой одного из сторожей дворца? Вам действительно хочется жить в Шенбрунне?
— О да, графиня! — ответила девушка. — Я так свыклась с этой мыслью, что иначе и представить себе не могу свою дальнейшую жизнь. Я так люблю этот старый парк, его развесистые липы и хорошенькие домики сторожей.
— Вы совершенно правы, дитя мое. Такая спокойная, семейная, скромная жизнь способна дать наибольшее счастье, и многие из тех, кому завидуют люди вашего круга, многие из тех, кого я лично знаю, были бы счастливы возможности поменяться своей жизнью с вами. Но это невозможно! Впрочем, — добавила она, переменив тон, — нужно уметь приноравливаться ко всем обстоятельствам и быть готовым ко всему… Дайте-ка этого холодного пирога в ожидании жаркого, за которым пошел ваш отец. — Графиня с большим аппетитом принялась за пирог, а когда появился Мюллер, неся блюдо с фазаном, она промолвила: — Ваша дочь пришла как раз вовремя, а то для нее не осталось бы места. Это что? Фазан? А что, скажите, здесь много дичи в окрестностях?
— О да, графиня! В Шенбрунне чудная охота!
— А, здесь охотятся? А есть здесь кто-нибудь из свиты его величества?
— Конечно, графиня.
— Кто именно? — быстро спросила графиня.
— Да эрцгерцог Франц, тот, которого называют герцогом Рейхштадтским. Сын этого негодяя Наполеона.
Графиня перестала есть и сидела, низко склонив голову, погруженная в свои думы. У нее вертелось на языке много вопросов, но она не решалась задать их.