Он будто боялся ранить ее, чем-то обидеть. Она отнесла это на счет событий, которые его потрясли. Которые потрясли их обоих. Как могла она сомневаться, что опытный партнер может вести себя в любовной игре как юноша, едва вышедший из подросткового возраста?
Она допивала кофе, когда в кухню вошла Вивиан с большими черными очками на носу, которые не скрывали полностью следов гематомы.
Судя по всему, пейзажистка не ожидала встретить Мари. Она пробормотала какие-то извинения по поводу своего прихода и собралась уйти, но Мари остановила ее.
Не обращая внимания на ее протесты, она сняла с нее очки и сдавленно вскрикнула при виде синяка, занимавшего почти половину лица, начиная от родинки в углу глаза до виска.
— Что случилось, Вивиан? Кто это вас так?
Та поморщилась:
— Не хочется говорить… Особенно вам.
Считая тему исчерпанной, она забрала очки и водрузила их на нос. Однако тон Вивиан насторожил Мари, породив нехорошее предчувствие, и сразу возникло искушение позволить ей удалиться, ничего не узнав.
Но поворачиваться спиной к реальности было не в характере Мари.
Она уговаривала Вивиан все рассказать, даже пригрозила поставить в известность полицию, если та будет упорствовать в своем молчании.
Полиция?
От этого слова у Вивиан задергалась щека, и Мари поняла, что ее предчувствие оказалось верным.
— Прошу вас, — глухо проговорила она. — Я должна все знать.
Вивиан отвернула глаза за черными очками. Она прерывисто заговорила, словно спеша покончить с чем-то очень неприятным:
— Это Лукас распустил руки, чтобы заставить меня признаться, что я была сообщницей Эдварда. Он больше не верит мне с тех пор, как я подтвердила ложное алиби Фрэнка. Я вспылила, пригрозила подать жалобу, он вышел из себя и…
Мари не стала ждать конца фразы. Ошеломленная услышанным, она закрыла глаза. Вивиан сочувствующе тронула ее за руку:
— Не хотелось бы вам это говорить, Мари… Но может, оно и к лучшему, если вы будете знать…
Мари была не в состоянии отвечать. Она лишь кивнула.
— Я не буду жаловаться, только посоветую вам соблюдать осторожность. Этот тип очень болен…
Лукас утратил понятие времени с тех пор, как оказался взаперти. Он даже не знал, какой сейчас день недели. Или это ночь? Его часы и все, что ему принадлежало, отобрал Аксель.
Ему пришлось включить плазменный экран, эту ниточку, связывавшую его с внешним миром, и попытаться вернуть себя в реальность.
Он мрачно переключался с кнопки на кнопку, когда вдруг ненавистный близнец нарисовался в кадре местного канала.
Самозванец заключил короткое интервью заявлением, что Эдвард Салливан рано или поздно предстанет перед судом, а сам он намерен в ближайшее время покинуть остров и вместе с молодой женой отправиться в заслуженное свадебное путешествие.
Разбился брошенный на пол пульт.
Угнетенный мыслью, что ему никогда не выйти из этого лабиринта, Лукас часами пытался выбросить из головы мысли о Мари, но никак не мог избавиться от назойливых картинок: она и Аксель.
В прострации он лежал на канапе, тупо глядя на шлюзовую камеру и не видя ее. Дверь, выходившая в галерею, вдруг открылась, пропустив мать Клеманс, которая толкала перед собой столик на колесиках, уставленный подносами с едой.
Вскочив, Лукас бросился к двери, выходившей в жилую часть, но быстро понял, что открывалась она только тогда, когда другая была закрыта.
Настоятельница остановила столик.
Он подумал, что у него слуховая галлюцинация, услышав, как она говорит о яичнице-болтунье, беконе, сосисках — его любимых, сказала она, напомнив к слову, что сегодня воскресенье.
Он заточен под землей, а монашенка выкладывает ему меню!
Зато вернулось представление о времени.
Сейчас ему просто необходимо убедить ее, что он не Аксель.
«У тебя ничего с этим не выйдет, — когда-то сказал ему тот. — Можешь поверить, с этой стороны я себя обезопасил».
И в самом деле, мать Клеманс только наклонила голову, когда он с ходу заявил ей, что он и есть настоящий Лукас Ферсен, что Аксель занял его место и что она должна выпустить его отсюда.
Видя, как монахиня повернулась, собираясь уйти, он закричал:
— Если вы ничего не сделаете, он убьет мою жену!
На миг в нем мелькнула надежда, когда она повернула к нему голову.
— Ешь, а то остынет.
Дверь скользнула, потом закрылась за ней, одновременно открылась дверь в жилую часть подземной тюрьмы.
Он устремился к внешнему стеклу, забарабанил по нему, заорал, но монахиня неумолимо удалялась, ни разу не оглянувшись.