Остановившись на пороге и засунув руки в карманы, он не отрываясь смотрел на большое вращающееся кресло, стоявшее к нему спинкой. Ледяное выражение его лица, на котором заиграла горделивая улыбка, ясно говорило о каком-то садистском веселье. Он приблизился к креслу, толчком ноги заставив его повернуться.
Перед ним оказался мужчина, дряблый, апатичный, с прилипшими к потному лбу каштановыми прядками волос. Он поднял на него отупевшие глаза.
Их черты были идеально схожи, но на лице одного читалось трогательное бессилие, в то время как вся внешность другого выражала твердую надменность. Последний, подняв своего двойника, встряхнул его, грубо бросил обратно в кресло и с жестокой усмешкой спросил:
— Как поживаешь, Лукас Ферсен?
23
Он явно боролся с собой, чтобы сделать сосредоточенным взгляд, ставший расплывчатым от наркотиков, которыми я регулярно пичкал его в течение нескольких дней.
Через несколько секунд, самое большее через минуту, на него обрушится ужасающая правда. И тогда я смогу прочитать страх в его глазах, так похожих на мои, и наконец-то рассчитаюсь за все, что мне пришлось так долго выносить.
Сорок лет.
Сорок лет я провел здесь в одиночестве. И если бы не почти чудодейственное упрямство одного журналиста и не горсть огамов, я так и гнил бы в четырех стенах этой спрятанной от мира тайной тюрьмы.
Меня зовут Аксель Рейно.
Наш отец Жак, ученый, гениальный и одержимый исследователь, продолжил работы своего отца Жозефа по делению эмбриональной клетки.
Это были первые опыты с оплодотворением…
Наша мать послужила подопытным кроликом и произвела на свет тройню.
Трех абсолютно идентичных мальчиков — внешне по крайней мере.
Но очень быстро оказалось, что у двоих были серьезные отклонения в развитии. Пьер родился умственно отсталым, неспособным к взрослению и самостоятельной жизни. У меня же, наоборот, обнаружился чрезвычайный, почти дьявольский интеллект. Диагноз был окончательным: психопатологический тип, асоциальный, крайне опасный.
По диаметрально противоположным причинам оба мы стали нежелательными. Для общества. Для ближних, от которых мы отличались.
Для нашей матери.
О ней у меня не сохранилось никаких воспоминаний — я даже не уверен, что знал ее, хотя меня убеждали в обратном, — так же, как я не помню и третьего из нас.
Квентин.
Наверное, добрые феи склонились над его колыбелькой, и он единственный снискал милость нашей матери.
Единственный, кто обрел право на ее исключительную любовь.
Подобно Алой Королеве, заботившейся о защите своего любимца, эта чудовищная женщина решила заточить нас, Пьера и меня, на острове, оставив на попечение монахинь.
Дебильный, но совсем не злой Пьер жил в монастыре. Во время прилива остров становился его садом.
Я же с клеймом «жестокий и чрезвычайно опасный» был заточен в это подземное жилище, где мать Клеманс и сестра Анжела по очереди кормили меня два раза в сутки. Их не трогали мои крики, слезы или мольбы. Их невозможно было провести, растрогать или умилостивить.
Все последующие годы я утешался единственной мыслью, что мать сполна заплатила за свое злодеяние.
По крайней мере я так думал до тех пор, пока в прошлом году не узнал из газет, освещавших дело на Лендсене, о существовании Лукаса Ферсена.
Взгляд его наконец стабилизировался.
На лице выразилось удивление.
«Кто он, этот мой двойник, который носит мою одежду и поигрывает моим пистолетом?» — казалось, вопрошали его расширенные глаза.
А я, привыкший к раздвоенности, прежде чем ощутить в себе тройственность, знал, что удар будет разительным для того, кто всю жизнь считал себя единственным.
Я наслаждался этим мгновением, пределом моих желаний, и позволил его воображению дойти до понятия, означаемого словом «ужас».
Прежде чем сказать ему, что теперь я был им.
Стоявший на коленях мужчина не молился.
Шаря по полу лучом фонарика, ПМ тщательно осматривал каждую из плит центральной галереи монастырской часовни в надежде обнаружить надгробную надпись.
Скрип отворяющейся тяжелой двери неожиданно оторвал его от исследования.
Распластавшись на холодном каменном полу, он ужом пополз между рядами скамеек, силясь удалиться от направляющихся к нему шагов. Шаги были разными: одни легкими, другие — более тяжелыми, но они сопровождались звуком ритмично постукивающей по полу трости.