— Хорошая, однако, бумажка, гладкая, шибко красивая. Ты, видать, большой начальник.
Я поискал глазами местечко, где можно было бы присесть, но, увы, в каюте вести разговор троим можно было только стоя.
— Ну, чего молчишь, однако, — заторопился капитан, — сумку привез? Давай сумку, капитану шибко некогда! Не понимаешь разве? Рыбку класть куда будем?
— Какую рыбку?
— Меня Кыркой зовут, — вмешался в разговор более догадливый, чем я, юноша. — Начальники к нам приезжают за рыбкой. И пожарный начальник, и милицейский, и врачебный, рыбку возьмут, бумагу подпишут, и на берег. Любят рыбку на Шикотане.
Вот оно что! А я-то размечтался: сочиню шикарный очерк о капитане Зайкове, а Зайков, наверное, тем и знаменит, что встречает и снабжает районных вымогателей.
— Я из газеты, с Сахалина сюда приехал, а вы… Хотите, чтобы я фельетончик о вас настрогал? — По лицу Зайкова я понял, что слово «фельетончик» для него не значило абсолютно ничего, было пустым звуком.
— Зачем, однако, строгать? — совершенно серьезно, с каменным выражением лица проговорил капитан. — Если рыбка не берешь, в газетку песню мою пиши. Алеутская песня. — И, не дожидаясь моего согласия, затянул дребезжащим старческим голоском, отчаянно фальшивя:
Он обернулся ко мне. Радость прямо-таки светилась в узких разрезах:
— Правда, шибко хорошая песня? — Наивность странного старикашки была поистине безграничной. Откуда было мне знать в ту пору, что Зайков — большой шаман и хитрец? А в тот момент я просто не знал: смеяться или плакать?
— Надеюсь, товарищ капитан, у этой песни есть продолжение. А слушать, как и петь, хорошо на сытый желудок. — Я решил ускорить события и заодно поближе познакомиться с Зайковым. Обычно русские люди полно раскрываются только за бутылкой. — Верно ли говорят, что зверобои, как и рыбаки, прежде чем песни слушать, всегда кормят гостя? — Жрать мне хотелось неимоверно, и это обстоятельство придавало мне наглости.
— Шибко умный ты, шерт, однако! — восхищенно поцокал языком капитан. Складно говоришь. Пошли со мной на камбуз.
Кырка, не дожидаясь распоряжений капитана, первым нырнул в узкий проход и кинулся, видать, на камбуз подготовить кока. И впрямь, когда мы переступили порог камбуза, нас уже ждал мужик, весь в татуировках.
— Гостям с материка — почет и уважение! — кок посторонился, пропуская нас. Мы подошли ближе, и у меня зарябило в глазах от обилия блюд, которыми была уставлена полка возле иллюминатора: в тарелке, с горкой, розово светилась кетовая икра, сваренный с солью крупный королевский краб лежал в окружении зеленых плетей морской капусты, необычного цвета лепешки лоснились от масла. Ну, а китовые котлеты я признал сразу. И… ни одной бутылки, ни грамма «горячительного».
Капитан Зайков придвинул тарелку с икрой:
— Ешь, однако, умник!
— Зачем так много икры?
— Ты, однако, кушать будешь, — сказал странный капитан, — а Зайков на тебя смотреть станет. Зачем мне твоя бумажка. Я на тебя гляну, как ешь, как сидишь, потом скажу без бумажки, кто ты такой.
— Отлично! — обрадовался я, предвкушая, какой бред понесет капитан. Очерк уже начал складываться в моей голове. Он будет называться так: «И это капитан…» Чудак, обещает, как рентгеном просветить меня.
— Вкусная у меня еда?
— Краб отменный, а икру я и на Сахалине ем, ее везде навалом по 4 рубля.
— Теперь, однако, меня послушай, — капитан отщепил от стоящего в углу китового уса тонкую пластину, поковырял в ухе. — Застудил, однако, — пояснил мне. А ты не ко мне приехал на Шикотан! — изрек Зайков. — Шибко хорошо это вижу.
— Начало обнадеживающее, — похвалил я Зайкова, продолжая наворачивать океанские деликатесы.
— А к большой воде ты приучен.
— Угадал! — я оторвался от королевского краба. — Я на флоте служил.
— Есть у тебя начальник, худой, видать, человек, — как ни в чем не бывало, продолжал капитан Зайков. — Ты горячий бываешь, часто кулаком себя в мытик бьешь.
— Во что бью?
— В мытик, в грудь, по-вашему.