Хочешь, не хочешь, придется теперь отыскивать бывшего главного инженера комбината Разинкова, чтобы вручить ему послание. Так не хотелось смотреть на его нахальную, закормленную рожу. Противно было представлять, как заржет Разинков, узнав, что и я связан с этими киприотами. Он-то считал меня недалеким, не умеющим жить, и вдруг…
Но… будет день, будет и пища. Остается положиться на волю Божью. Меня крепко взяли за глотку, но еще не задушили, а это, как говорят в Одессе, две большие разницы.
В дверь позвонили. Я сразу подумал о Клинцове, очень возрадовался. Не терпелось расспросить, что он делал на Кипре? Неужто и вправду охранял меня? Милиционер этот пользовался в городе славой чудика, до сорока лет рос в званиях, а потом… Поговаривали, будто бы Клинцов раскручивал громкое дело о злоупотреблениях высоких должностных лиц: ему советовали закрыть дело за недоказанностью состава преступления. Дело закрыли без него, как говорят в милиции, «прикрыли каменной плитой».
— Кого я вижу! — расцвел Клинцов. — С прибытием!
— Спасибо, спасибо! — мы невольно обнялись. — Жаль, ты не встретился со мной на Кипре! — Я бросил пробный шар, думая, что подполковник подхватит мою мысль, но Клинцов ловко перевел разговор. — Думаю, за прибытие в родные пенаты нужно по граммулечке выпить. — Выставил на стол «Столичную», самолично содрал «шапочку» с бутылки, привычно прошел к посудному шкафу за стаканами…
Выпив по первой, мы постепенно начали «оттаивать», разговорились по душам. Одно меня удивляло: почему Клинцов не сознается, что был на Кипре? Ведь не приснилось мне Мертвое море, капитан израильской полиции в воде и Клинцов неподалеку.
— Послушай, Алексей, пока ты загорал на Кипре, я для тебя сюжетик раскопал, закачаешься. Помнишь самоубийцу Генриха?
— Конечно! Я одному чмырю про Мирона Сидельника брякнул, так тот… — Я притих, ведь о Блювштейне упоминать мне было заказано под страхом смерти.
— На Кипре знают Сидельника? — притворно удивился Клинцов. — Ты ври да не завирайся. Полковник напустил на себя равнодушный вид, снова наполнил стаканы.
— А мне кажется, что квартиру третий раз «скокари» посетили. На кухне налет пыли, а в спальне чисто, словно незваные гости за собой пол подтерли.
Клинцов вдруг встал, приложил палец к губам, поманил меня к двери…
В скверике было пустынно. Солнце палило вовсю, мы, длинноногие, с трудом уселись на низенькую детскую скамеечку.
— Вижу, ты влип в очередную историю с географией. Сколько лет я в сыщиках, но не помню случая, чтобы квартирные воры пол за собой мыли.
— Зачем ты меня выманил на улицу?
— Где твой пиджак, в котором ты приехал с Кипра?
— В квартире.
— Снимай туфли! — приказал Клинцов.
Ничего не понимая, я протянул полковнику ботинок, купленный в Израиле. Клинцов взял его, стал внимательнейшим образом изучать это произведение обувного искусства. Подковырнув боковую стенку, удовлетворенно хмыкнул, затем извлек плоскую пластиночку, похожую на предохранитель карманного японского приемника и воткнул пластину острым концом в песок.
— Тебя, Банатурский, и впрямь «пасут». Это — электронный «жучок», слава Богу, что он еще не включен. Жди четвертого посещения. Они придут включить «жучки».
Боже мой! Не могу привыкнуть к мысли, что это мне не снится. У новых моих «друзей» и впрямь длинные руки. И тут меня прорвало. Я заговорил быстро, сбивчиво, стараясь не пропустить ни единой детали. Возникло такое ощущение, будто я перекладывал тяжкую свою ношу на плечи Клинцова. Я называл фамилии, буквально сыпал конкретными фактами, упоминал детали, обрывки разговоров, одновременно выказывал свои предположения, суть которых сводилась к тому, что буквально вся Россия опутана невидимыми сетями, если не прорвать их, мы задохнемся.
Наконец, я замолчал. Старался не смотреть на Клинцова, ожидал его приговора или оправдания, не соображал, правильно ли я поступаю, исповедуясь перед полковником. А он внимательно слушал, глядя прямо мне в глаза А затем медленно поднялся на ноги, привычно огляделся вокруг и вдруг крепко обнял меня и даже чмокнул в небритую щеку.