Прошли годы, пропагандистские истины давно забылись. Так, Василаке приятно разочаровал меня. Капиталист, угнетатель, а какой приятный человек и собеседник, не утратил способности быть простым и приветливым, помнил добро.
И еще одна истина припомнилась мне: все уравнено, взвешено, там, наверху: кто в детстве или юности перенес много страданий, в зрелом возрасте или старости все возместится сторицей, и, наоборот, у кого было счастливое детство, придет печальная старость. И еще: если в семье кто-то из родителей рано умер, дети обязательно доживут и свои, и родительские годы. Недаром сказано философами: добра и зла в природе одинаково. Жизнь — полосатая зебра, периоды счастья чередуются с циклами бед и поражений.
…Экран над аппаратом Василаке наконец-то погас. Хозяин положил трубку на золоченый рычажок, кивнул мне, как доброму другу:
— Ну, Дылда, айда в столовую, пока меня снова не затребовали, — Василаке прекрасно говорил по-русски, не забыл язык.
В просторной столовой, точь в точь скопированной с Овального кабинета Президента Соединенных Штатов, благоухали цветы, в углах — огромные напольные вазы, цветы были и на столе, и на подоконниках. Но особенно великолепен был стол, сервированный на три персоны. Я подумал, что с нами будет обедать жена хозяина, но, скорее всего, Василаке ждал важного гостя и хотел меня с ним познакомить.
— Обрати внимание, Дылда, — мягко проговорил Василаке, — этот стол необычен для вас, россиян. Смотри, например, тебе нужно достать салат с другого конца стола. В России просто просят передать тарелку, а у меня… — Он ловко крутанул стол и остановил его в том месте, где было нужное блюдо.
— Удобно и практично, — заметил я, оглядывая стол, чувствуя, как зарябило в глазах — столько тут было кушаний. А посуда… тарелки, чашки, блюда, изогнутые вазочки и крохотные пиалки — настоящий музей хрусталя, фарфора и фаянса. Я не мальчишка с безымянной улицы, прожил долгую, интересную жизнь, всякого нагляделся, но подобной, бьющей напоказ роскоши, видеть еще не приходилось.
Однажды, находясь в служебной командировке в Китае, мне довелось обедать в храме пекинского парка Ихеюань. В столовой легендарной богини Нюивы, той самой, которая, по преданию, заделала дыру в солнце, спасая землю, нам к столу подали ровно тридцать три блюда. Но, клянусь, на обеде у господина Василаке блюд было явно побольше. Я никак не мог понять, к чему эта демонстрация — причуды богача или нечто иное.
— Не подумай, дружище, будто я каждый раз так обедаю! — Василаке легко прочел то, что было написано на моем лице. — Сегодня — воскресенье, вот и решил побахвалиться перед тобой, оказать искреннюю любезность. Догадываешься, почему?
— Понятия не имею! — Я пожал плечами. Кто их разберет, богачей. Жизнь их за гранью моего понимания.
— Сначала признаюсь: сегодня утром, ожидая твоего прибытия, я неожиданно припомнил крохотный эпизод тридцатилетней давности.
— Любопытно.
— Я вез тебя на шлюпке к зверобойному судну. Помнишь? Потом вынырнул прирученный морж Кешка.
— Отлично помню. Ну и что же дальше?
— Ты разделил единственную конфетку между мной и моржом-попрошайкой, себе не оставил. Крупное видится через мелочь.
Боже мой милостивый! Неужели даже такую мелочь Василаке вспомнил! Глаза мои наполнились слезами. Этим воспоминанием Вася-грек ударил меня под дых, я не в силах был выговорить ни слова. Для молодого эти слова прошли бы мимо ушей, но с годами люди становятся сентиментальными.