Так, впервые я узнал, что за кандидата должен обязательно поручиться видный деятель «семьи», входящий в первую сотню лиц евромафии, что стать «человеком чести» — великое счастье, ибо сие звание открывает перед ним поистине неограниченные возможности — ему охотно открывают кредиты в солидных банках, помогают начать стоящий бизнес, у «человека чести» появляются и могущественные заступники, они не позволят «попасть на ножи» в любых разборках, а в случае нужды «семья» всегда защитит «родича», прикроет от удара, а коль силою обстоятельств придется ее члену отправиться за решетку, попробует выкупить, нанять лучших адвокатов, а если ничто не поможет, обеспечит родных, не оставит их в беде. Я понимал, что все мои рассуждения касаются только самого верхнего донышка, а что там, в глубине? Тут мой дурной писательский характер с правилом во чтобы то ни стало докопаться до истины наверняка обречен на провал, но вед кто-то должен попробовать пробить стену голым лбом, прежде писали в советских газетах «кто если не я». меня ни на минуту не оставляли воспоминани Эдика, который увлеченно и красочно живописал «высокие моральные качества» своей «евросемьи», а Миша-островитянин в это время помалкивал, хотя я был убежден, что и ему было, что сказать. Пришлось сделать вывод здесь адвокат главный: пусть даже они на одних должностях у Василаке, но тот в «в сеье» с —. Оказалось, что и яхта принадлежит ему, и та роскошная вилла, где содержали меня, тоже владение Эдика. И еще я сделал одно умозаключение, что Эдик, вполне возможно, и сам «человек чести», ибо слишком хорошо знакомы ему тонкости жизни и детали крепко скрытой от посторонних глаз этой криминальной организации. В предвкушении лафы, которая столь неожиданно свалилась на мою писательскую голову, я сгорал от нетерпения. Писатель — это получеловек. Если он за работой, то исчезает весь мир, он растворяется в чистом листе бумаги, ожидая счастливого мига, когда на этом листе, как на фотографии, вдруг проявятся очертания новых героев.
Внимательно слушая ленивые рассказы международных «авторитетов», я искренне жалел, что не взял с собой диктофон. Вот бы скрытно зафиксировать рассказы на пленку, чтобы не упустить детали. а на словах, кто мне поверить.
— Земляки! — как можно беспечней проговорил я, оглядывая по очереди своих попутчиков и хозяев, — если можно, расскажите саму технологию приема достойного человека в «евросемью».
— Тоже вступить захотелось? — не скрывая иронии, спросил адвокат, — не рановато ли? Вы, Банатурский, еще мелко плаваете, жопка наверху.
— Понимаю, не каждый достоин чести, но я же писатель. Хотите, дам расписку, мол, обязуюсь ни имен, ни кличек, ни мест, где происходит действие не называть. — Запоздало огляделся и ужаснулся. Глупец! Болван! Старый дурак! Разве можно об этом просить! Втянул голову в плечи, ожидая яростных выпадов, подозрительных взглядов, однако к великой моей радости, все обошлось вполне цивилизованно, хотя каждый из попутчиков, наверное, все взвесил и оценил, но ни Миша, ни адвокат не потеряли лица…
— Поди, в роман хочешь нас вставить? — неожиданно поинтересовался Миша-островитянин и пошевелил крутыми плечами. — Не ошибешься, мы ребята с головой. Вот Эдик, «человек чести», его спрашивай.
Адвокат Эдик — член «евромафии»! Я это и предполагал. Что ж, чем дальше, тем страшнее.
— Вы не удивляйтесь моим вопросам. — Я мгновенно оценил обстановку и, чтобы «не заметить» промашки Миши, пояснил с небрежным видом: «Господин Василаке нашел нужным кое-что мне поведать».
— Это облегчает задачу! — Адвокат снял солнцезащитные очки, горделиво выпрямился, привстал с плетеного шезлонга. — Да, я — член «евросемьи» и невероятно этим горжусь. — Однако легкое облачко набежало на холеное чело адвоката, он глянул на Мишу, но не прочел ни одобрения, ни возражения. — Кстати, писатель, а зачем тебе все-таки знать про «евросемью»?