Глава двенадцатая
Итак, Хинт покинул рыболовецкий колхоз, вернулся в Таллин и сразу же побывал у своего старого профессора — Юрия Нуута. Известный математик, автор многих научных трудов, профессор Нуут считал Хинта своим самым способным учеником, еще в институте советовал ему посвятить себя не строительным, а математическим наукам. Хинт тогда колебался, раздумывал, а профессор настаивал:
— Вы, пожалуй, один из тех, кто не совсем уверен, что дважды два — четыре, — шутил Нуут.
Еще в школе на острове Саарема педагоги обратили внимание на математические способности второго сына Александра и Марии Хинт. Но в семье этой математику считали отвлеченной наукой и добивались приема второго сына в строительный институт. А здесь, уже с третьего курса, профессор Нуут, чьи блестящие и остроумные лекции привлекали студентов и с других факультетов, снова и снова напоминал Хинту:
— Вас ждет превосходная невеста — математика.
Но Хинт продолжал изучать строительное дело, хоть с особым увлечением готовил и сдавал экзамены по математике. Но «превосходная невеста» не могла ждать — Хинт слишком долго раздумывал и выбирал. И в трудные минуты Хинт возвращался — правда, только мысленно — к этой мелькнувшей и исчезнувшей любви. Теперь же он пришел к ней за советом.
Профессор Нуут встретил Хинта приветливо и ласково, повел в так хорошо знакомый Хинту маленький кабинет, долго перекладывал книги со стульев на подоконник, а тем временем спрашивал:
— Где вы? Что вы? Как вы?
Хинт коротко рассказал профессору о лагере, побеге, скитаниях и походах, при этом вспомнил только смешную сторону всех своих бедствий. И сразу же перешел к делу.
— Я бы хотел изредка бывать в лабораториях института. Не могли бы вы, профессор, помочь мне?
— Изредка? — переспросил Нуут и сразу же насупился, с какой-то отчужденностью взглянул на Хинта. — Изредка? — повторил он, будто только это слово и запомнилось ему из всех, что он услышал от Хинта. И, помолчав, профессор резко сказал: — В наши лаборатории изредка приходят только невежды и старые институтские девы: одни прячут свое невежество, а вторые пытаются найти женихов среди рассеянных аспирантов. А что вы собираетесь искать?
Хинта смутил этот резкий тон, и поэтому он с искренней горечью ответил:
— Не знаю, профессор.
— Не знаете? Это уже интересно. Но если у вас есть какие-нибудь идеи, то вы должны бывать в лаборатории не изредка, а всегда. Лаборатория станет вашим домом, а домой вы будете являться изредка. Есть у вас какие-нибудь оригинальные идеи?
— Мне кажется, что нет, — быстро ответил Хинт.
— Вот и отлично! — обрадовался старый профессор и с какой-то легкостью подскочил на своем стуле, будто его подбросила пружина. — Вот и отлично! — повторил он по привычке. — Теперь я понимаю, что вы набрели на что-то большое. Не правда ли?
— Не знаю, профессор, — ответил Хинт.
— А почему бы вам не поступить в институт?
— Кем?
— Ну и не все ли равно — скажем, ассистентом.
— Я готов. Но у меня жена и дочь. Их надо кормить, — сказал Хинт.
— Их вы будете кормить, а сами будете терпеть. А теперь нам, пожалуй, дадут чаю. Не откажетесь? Хоть и говорят, что обед надо разделить с другом, а ужин отдать врагу, но у меня так много друзей и врагов, что я не знаю — с кем из них делить и кому отдать.
И уже в дверях, понизив голос, добавил:
— Не пугайтесь, если у вас будет много друзей и много врагов. Это тени наших удач и неудач. По правде говоря, пользу нам приносят и те и другие.
Только теперь Хинт обратил внимание на надпись на ноже для разрезания бумаги, лежавшем на столе. Это было павловское изречение из «Условных рефлексов»: «Какое главное условие достижения цели? Существование препятствий».
Хинт добрался наконец до большой технической библиотеки. Конечно, и раньше, до тех июльских дней тысяча девятьсот сорок седьмого года, он мог побывать в библиотеках Таллина. Но он почему-то находил самые различные поводы, чтобы оттянуть встречу с книгами о силикатах, песке и извести. Хинту все еще казалось, что он ищет давно найденное, пытается открыть давно открытое, бредет по еле видимым, темным тропинкам, когда, может быть, уже давно есть простая и ясная дорога, проложенная наукой.
И вот он оказался лицом к лицу с этой наукой. Он просиживал в библиотеке и читал книгу за книгой. И не только читал, но и конспектировал по давней студенческой привычке. По ночам он перечитывал свои конспекты, как бы вновь и вновь проверял себя — неужели вся техническая мудрость мира оказалась бессильной перед самым обычным силикатным кирпичом? Почему?