— Да, я узнал, — сказал Хинт, — что это широко распространенная машина. Она изобретена еще в середине XIX века, и с ее помощью дробят соль, уголь, иногда глину — в общем, это очень простая штука. Но, если на этой штуке дробят угольную пыль, почему нельзя попробовать разбивать песчинки?
— Конечно, — ответил Рюютель.
— Это не кажется вам глупым или абсурдным?
— Нет, не кажется.
— Меня не сочтут сумасшедшим? — продолжал Хинт.
Рюютель усмехнулся и сказал:
— Почему же? Эта мысль кажется мне разумной.
— Вы инженер?
— Да.
— Учились в Таллине? — продолжал свои расспросы Хинт.
— Нет. В Москве.
— Вот как, — вставил свое обычное словцо Хинт.
— Во время войны я воевал в эстонском корпусе, был тяжело ранен, лежал в госпитале в Москве и еще до конца войны поступил в институт. Вот и все.
Хинту сразу же понравился Рюютель, и он предложил ему:
— Не хотите ли помочь мне?
— В чем?
— Ну, приспособить этот дезинтегратор для песка?
— Попробую.
Так началась новая страница этой удивительной истории.
Глава пятнадцатая
Виктор Рюютель мог часами сидеть в маленькой лаборатории, что-то вычерчивать, обдумывать, но все это делать молча. В лаборатории все забывали, что он сидит в уголке за крохотным столиком и упорно, настойчиво создает какие-то новые конструкции.
— Почему вы решили, что нужен дезинтегратор? — неожиданно спросил Рюютель у Хинта.
— А вы можете предложить что-нибудь другое?
— Нет. Я просто хочу знать: уверены ли вы в том, что дезинтегратор откроет нам что-то новое?
— Я думаю, что он поможет нам создать новый технологический процесс, — ответил Хинт.
— Интересно, что это за процесс.
Хинт показал Рюютелю то, что он обнаружил во время длительных и непрестанных опытов. Об этом он еще никогда никому не говорил. Это казалось ему слишком неожиданным и простым, чтобы можно было на этом строить какую-то теорию или догадываться о каких-то возможных открытиях. Он помнил этот вечер, когда впервые мысль о дроблении песчинок заставила его высыпать на стальную плиту самый обыкновенный песок и бить по нему самым обыкновенным молотком. Для человека постороннего, если бы он неожиданно вошел в лабораторию, эти удары молотком по пустой наковальне по меньшей мере выглядели бы странными. На заводе уже поговаривали о том, что Хинт утратил свою обычную общительность, живость, веселый характер. Он стал угрюмым, молчаливым. Все, что не относилось к песку или даже, вернее, к песчинкам, как бы находилось за гранью его интересов. И если бы начальника лаборатории застали за этим занятием — разбиванием песчинок молотком, — вряд ли он остался бы на заводе «Кварц».
Он никому не рассказывал и о том вечере, когда он впервые взглянул на песчинки через микроскоп. Вот они перед ним, разбитые им песчинки. Они никак не были похожи на все то, что он видел до сих пор.
Дело в том, что длительное исследование песчинок убедило Хинта, что природный песок не приспособлен к быстрому схватыванию, к активному превращению в прочную каменистую массу. Все песчинки, которые доставляются на завод, напоминают маленькие шарики, треугольники, многогранники, кубики. Все они кем-то были завернуты в тонкую, едва заметную пленку или даже, вернее, в прозрачный колпачок. Мало того, этот колпачок кто-то закупорил и даже отшлифовал. И так каждая песчинка, каждая песчинка. Кто же все это сделал? Кто совершил эту гигантскую работу? Как могло случиться, что миллиарды и миллиарды песчинок оказались в колпачках, да еще тщательно отшлифованных, отполированных?
Так размышлял тогда Хинт.
Он очень любил гулять по берегу моря. Он совершал эти прогулки в полном одиночестве — иногда с рассвета до захода солнца. Могло показаться, что он избегает людей, боится общения с ними. Во всяком случае, все попытки отвлечь его от этих прогулок ни к чему не приводили. А он занимался, в сущности, наблюдением за песком, приглядывался к песчинкам, подсматривал за ними, часами лежал на песчаном морском берегу, особенно в штормовые дни, и следил за передвижением песчинок.
— По-видимому, — говорил он мне, — в мозгу есть какая-то запрограммированная машина, которой я просто дал задание следить за песчинками и думать о них. И мозг, не уставая, и днем и ночью — наяву и во сне — делал свое дело. И вот однажды я наконец понял — за миллионы лет песок совершает гигантские путешествия. Под влиянием ветра и воды, а может быть, и химических процессов каждая песчинка облекается в какую-то едва заметную пленку.