Подруги-то тебя навещают?
Да, сначала они часто приходили, почти каждый день… А потом в октябре я уезжала, и они отвыкли…
Ты уезжала?.. Из Лиона? Она опустила голову.
Доктор сказал, что мне необходимо солнце, много солнца… и меня отправили на юг, в санаторий. Это такой большой дом, полный больных людей… я так и не смогла к этому привыкнуть. Это плохо, я знаю, но мама меня всегда баловала… Она очень хорошая. Я так по ней скучала! Ты знаешь, я ведь обожаю деревню: поля, лес, животных… но когда ты не можешь ходить — это совсем другое дело. Мне было грустно, я перестала есть и через три недели написала, чтобы меня забрали.
Она, как бы оправдываясь, посмотрела в окно.
— Здесь тоже бывает солнце… Не сегодня, конечно. А в хорошую погоду оно всегда заходит в мою комнату и добирается почти до самого шезлонга! Нам так повезло, что снесли дом напротив, он загораживал весь вид. Можно подумать, что это сделали специально для меня. Вот посмотри в окно!
Я подошел к окну. Обзор действительно был хороший. Но в сумерки серое небо и снег на крышах сливались в однообразную серую мглу.
— Обычно здесь очень красиво, — настаивала она, — виден небоскреб в Виллербанне и даже горы. Утром в хорошую погоду можно разглядеть Монблан.
Она оживилась и была просто счастлива рассказать мне о своем родном городе — совсем как Корже тем вечером, на Крыше Ткачей. Мади любила Лион и считала его красивым. Может, и я буду так когда-нибудь считать, но пока что этот город отнял у меня Кафи.
Я стоял молча, не двигаясь, прислонившись лбом к стеклу; она догадалась, что я думаю о собаке.
— Сейчас ты не можешь полюбить наш город… это произойдет потом, когда ты найдешь Кафи… Знаешь, я много думала о нем. Позавчера мне даже приснился сон, что я его встретила на узенькой улице, но это было не в Круа-Русс, а в каком-то другом районе, даже не знаю, где. Я его позвала, он подошел и потерся о мою ногу, а я совсем не испугалась… хотя я боюсь больших собак. Ну, Тиду, расскажи мне еще что-нибудь о Кафи!
Я сел рядом с ней и вытащил из кармана маленькие фотографии. Они были сделаны прошлым летом, во время каникул. Там были наш деревенский дом, родители в саду на скамеечке, Жео у мамы на руках. К сожалению, Кафи на снимках не было — он боялся фотоаппарата. У меня оказалась только одна его фотография — он там рядом со мной у реки, но в последний момент Кафи дернулся, и голова получилась нечетко.
— Какой он большой и красивый! — воскликнула Мади. — Я бы все-таки его испугалась!
— Нет, я уверен — вы бы сразу подружились!
И я снова заговорил о своей собаке, о Реянетте… Мади слушала меня с тем же вниманием, что и в прошлый раз, ее глаза сияли. Я рассказывал о наших вылазках в виноградники и на скалы, о том, как мы носились по полям.
Но вдруг до меня дошло, что стыдно все это ей рассказывать, — ведь она не может ходить! Мади и на этот раз поняла причину моего смущения.
— Продолжай! У меня такое чувство, что я бегаю вместе с тобой, с Кафи… Ты знаешь, я уже не так расстраиваюсь, что не могу ходить… привыкла.
Она попыталась улыбнуться. Я спросил:
А что, доктор даже в инвалидной коляске тебе не разрешает гулять? Такие существуют.
Ну, знаешь… Во-первых, они очень дорогие, а во-вторых, папа редко бывает дома, кто же меня спустит с четвертого этажа и кто будет возить коляску по нашим крутым улицам? Нет, мне и здесь хорошо. — И, улыбнувшись, добавила: — Особенно когда меня навещают.
Вот так она пригласила меня к себе снова.
Я очень обрадовался: ведь ни разу с момента исчезновения Кафи никто так не поддержал меня, как она.
Тем временем на улице стемнело. Я собрался уходить.
Мади вздохнула:
— Как? Уже?
Я взял ее за руку и долго не отпускал.
— Я обязательно вернусь, Мади. Я буду теперь часто приходить… и в один прекрасный день приведу Кафи.
Я сказал это так, в шутку, а она поверила и меня заставила верить. Даже если понадобится ждать недели, месяцы, годы — мой верный пес все равно ко мне вернется.
КАРЕТА МАДЕМУАЗЕЛЬ ПОДАНА!
Я стал навещать Мади почти каждый день. Два часа, проведенные у ее шезлонга, помогали забыть о моем горе.
Благодаря Мади даже школа перестала мне казаться такой тоскливой, а однажды вечером, сидя с Корже на Крыше Ткачей, я с удивлением отметил, что вид на город не так уж плох.
Одно меня беспокоило: я стал проводить с друзьями гораздо меньше времени. Ребята могли подумать, что теперь я их избегаю, хотя они так старались мне помочь в поисках Кафи. Как бы им все объяснить?
Однажды утром я решил поговорить с Корже. Это оказалось непросто: он как-то странно посмотрел на меня и многозначительно улыбнулся.
— Девчонка?.. Знаешь, старина, я их не очень-то люблю… предпочитаю собак — те, по крайней мере, не болтают и не станут тебя постоянно изводить.
Эта совсем другая.
Странно.
К тому же она больна, ей совсем нельзя вставать.
Нет, я все понимаю… но ведь это же девчонка!
Тебе надо пойти со мной как-нибудь вечером… ее это порадует — ведь она все время одна, скучает.
А что же ее подружки? Разве не приходят?
Да приходят, но очень редко; она ведь уже давно так лежит. Ну так что — пойдешь?
Корже не ответил, но когда на следующий день после разговора я пригласил его с собой, он согласился.
В этот вечер мы просидели у Мади дольше обычного. Она уже достаточно знала о Корже по моим рассказам и была ему очень рада. Наконец речь зашла о Кафи. Мади еще раз, специально для Корже, рассказала свой сон.
— Теперь я отлично представляю себе то место. Это, скорее всего, одна из маленьких улиц на холме Фурвьер — они такие же крутые, как и на Круа-Русс. Вы, наверное, не верите в сны? А я верю. Вот увидите — все будет именно так, как мне приснилось. Мы его найдем!
Она так сказала «мы», как будто не была прикована к постели и действительно могла нам помочь. Мади упрямо верила своему сну, хотя прекрасно знала, что шансов найти Кафи практически не осталось.
На обратном пути мы с Корже долго шли молча; вдруг он резко остановился.
— Ты прав, Тиду, она не такая, как все… Когда эта девчонка говорит о Кафи, можно подумать, что она его любит не меньше, чем мы… или даже почти как ты. Как думаешь, она будет рада, если я приду еще?
Конечно! И другим ребятам она тоже будет рада!
И мы пошли дальше. Я обратил внимание, что Корже заложил два пальца за воротничок своей рубашки — это происходило каждый раз, когда он что-нибудь напряженно обдумывал. Затем он снова остановился.
— Наверное, тоскливо вот так целыми днями сидеть в своей комнате. Как ты думаешь, а что если попытаться ее вытащить?
Мое сердце застучало часто-часто. Уверен — Корже пришло в голову то же, что и мне. Я схватил его за руку.
Ты хочешь сказать, что мы могли бы… Он улыбнулся.
Попробуем завтра обсудить это со всеми. Не говоря больше ни слова, он пожал мне руку и скрылся. На следующий день, как и в прошлый раз, когда мы говорили о Кафи, он вернулся к вчерашнему разговору.
— Это будет совсем не легко, — сказал он просто.
На большой перемене мы собрали всю «компанию Гро-Каю» на школьном крыльце.
— Вот, — начал Корже, — теперь я знаю, почему Тиду стал проводить с нами меньше времени.
Это из-за девчонки… он с ней случайно познакомился в один из вечеров, когда искал Кафи на улице От-Бютт. Тиду попросил, чтобы я пошел к ней вместе с ним. Сначала я не хотел — ведь я не люблю девчонок, но эта не похожа на других.
Он не знал, как объяснить этот визит, и говорил отрывисто, срывающимся голосом.
— Я вижу, к чему ты клонишь, но у нас железное правило — никаких девчонок в «компании Гро-Каю».
Это сказал Стриженый — один из членов «компании Гро-Каю», прозванный так за свою лысую голову. Совсем маленьким он переболел какой-то неизвестной лихорадкой, после чего, у него выпали все волосы, а новые не выросли. Стриженый не снимал своего берета даже в классе, и учитель к нему не придирался. Парень терпеть не мог девчонок, смеявшихся над его голой, как бильярдный шар, головой.