— Хорошо, что вы не пришли на обед, его готовили мама и Фелисия.
— Я уверен, он был превосходным, — вежливо заметил Роман.
— Он был ужасен, — сказала Фелисия. — Адель говорит, он был отвратителен, все было не так, как полагается.
— Я всегда был уверен, что гость должен помогать по дому, — высказал свое мнение Баррет.
— Это выше ее сил, — ответил Дэнис, — хотя я думаю, что Адель не совсем гость. Боюсь, у нас с ней возникнут трудности: эта женщина не хочет понять, почему папа отпустил чернокожих на весь день.
— Если она собирается жить в Луизиане, она должна научиться понимать, — сказал Роман.
— Без них все не так.
Фелисии хотелось бы, что Мама Рэйчел была сейчас здесь и могла бы, посмотрев на Романа и не спрашивая его ни о чем, сказать, говорила ли Холлис правду. Фелисия просто не могла его спросить сама.
Дэнис глядел на полное надежды лицо Фелисии и на странное выражение лица Романа, и ему захотелось взять Баррета и выйти с ним из комнаты, оставив их вдвоем. Но он не мог этого сделать.
— Мадам де Вриз поет во вторник, в «Robert le Diable». Не хотели бы вы с вашей мамой присоединиться ко мне и послушать ее пение.
— Я бы не возражала.
Ей только хотелось быть в компании Романа.
— Ну, тогда все решено, — сказал Роман.
— Монсеньор Форбс, вы не пойдете с нами в оперу?
— Я боюсь, что буду занят во вторник, — ответил Баррет, вспомнив об обещании, которое он дал Клодин и тетушке Клели. Он зажег сигарету, допил виски и погрузился в мысли о Клодин.
— Трудно поверить, что такое случилось с Мамой Рэйчел, Тестутом, дядей Джемом и Мио, — вздохнула Фелисия.
— Мы не знаем, какие они на самом деле, — сказал Роман. — Нам кажется, что мы хорошо их знаем, но есть лицо, которое они надевают перед нами подобно маске.
— Это как-то пугает, — сказала Фелисия.
— Не переживай. Завтра они будут выглядеть как обычно.
— Никто не выглядит обычно, — возразила Фелисия, — даже ты.
Он улыбнулся.
— Это все потому, что мы только сейчас встретились. Мы никогда не замечали друг друга раньше. У нас есть второй шанс, — продолжал Роман. — И мы должны использовать его, никто никогда не бросает дар обратно в лицо Богу.
— Нет, — сказала Фелисия, успокоившись. — Нет, никто не может так поступить.
XVI. СКАЧКИ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ
Зимой в Луизиане никогда не бывало по-настоящему холодно, но сезон осадков был самым приятным. Каждое утро Поль, Дэнис и Харлоу Маккэми выезжали на тростники.
Пятнадцатого октября уборка началась. Люсьен вышел в поле, держа в руке нож для рубки тростника, вместе с негритянскими девушками, на которых он не обращал никакого внимания, и принялся за работу. Нож для рубки тростника был очень острый, с крючком на конце — инструмент, требующий уважительного к себе отношения. Негры двигались в заученном ритме, пели и работали не потому, что они наслаждались работой, а потому что это облегчало их труд.
После получасовой работы у Люсьена все болело. Плечи и руки онемели от боли, ноги отяжелели. После четырех часов работы предстоял двадцатиминутный перерыв для еды. Более взрослые рабы работали с перерывом через восемь часов, и Поль решил, что Люсьену следует поработать по такому распорядку.
Когда Люсьен вернулся домой, у него было достаточно сил для того, чтобы пообедать и лечь в постель. Люсьен уже не злился и не спорил — он угрюмо выстаивал. Наутро он снова вышел в поле. Поль с чувством отчаяния наблюдал за Люсьеном, он прекрасно осознавал, на что посылает своего старшего сына. Рубка тростника — очень изнурительная работа даже для привыкшего к такому труду раба, это может почти убить Люсьена.
По крайней мере Люсьен научится понимать, что все действия влекут за собой последствия, даже для привилегированных. «Прекрасная Мария» нуждалась в достойном хозяине, и Поль начал подумывать о том, что он не мог, не должен был, отдавать Люсьену его права первенца.
При виде хозяйского сына, работающего с ножом в тростнике, поначалу всем стало смешно. На второй день серое лицо и злой взгляд Люсьена подсказывали неграм, что если они достаточно мудрые, то им лучше делать вид, что они его вообще не замечают. Еще через несколько дней вид Люсьена приносил всем чувство удовлетворения, достойное смерти пяти рабов, но уже к концу недели даже негры считали, что парень заплатил сполна. Люсьен был похож на привидение, не замечаемое никем, но оскорбленная гордость и очень сильно ощутимый страх перед отцом заставляли Люсьена работать.