С а в и н а. Тогда, в январе восемьдесят второго года, у меня показались признаки какой-то странной болезни — были обмороки… И наконец доктора объявили, что у меня астма. В феврале отправили меня в Мерон, там у меня показалась кровь горлом. Через две недели я переехала в Верону, где дом и могила Джульетты. Наконец я попала в Париж… Иван Сергеевич показал меня знаменитому доктору Шарко. Тот… велел ехать в Сицилию. Это было в самом конце марта. Я, как сейчас, вижу маститую фигуру Ивана Сергеевича. Он пришел ко мне тридцатого марта, в день моего рождения, с двумя вазонами чудных азалий в каждой руке. Пожелал мне «цвести как они»… (После паузы.) Это было прощание с Тургеневым, больше я его не видела. Но письма… письма продолжались… (Пауза. Читает.) «Чуть не через целое полушарие перекидываемся мы нашими письмами, милая Мария Гавриловна! Очень рад слышать, что мои доставляют Вам некоторое удовольствие; Ваши утешают меня в моем невеселом положении. Болезнь моя хоть легкая, но… неизлечимая… Хоть бы годик подождала эта болезнь — я бы успел съездить в Спасское… Сколько у меня было планов — и литературных, и деловых, и всяких. Теперь все это упало в воду»… Он мечтал много еще написать!..
Теперь мы видим Т у р г е н е в а в его парижском кабинете. Он сидит в кресле, с рукописью.
Т у р г е н е в. Бодрость духа во мне исчезла, в будущее стараюсь не заглядывать и уже не позволяю себе мечтать о свидании с вами.
С а в и н а. А ваши письма?! Переслать их вам?
Т у р г е н е в. Вы можете делать с ними, что вам угодно… То же самое, что вы могли бы сделать со мной самим, если бы… если бы… Предоставляю вам докончить эту фразу…
С а в и н а. Не понимаю…
Т у р г е н е в. Столкнись наши жизни раньше… Но к чему все это? Я как мой немец Лемм в «Дворянском гнезде» — в гроб гляжу, не в розовую будущность… Невеселые вещи говорю я вам, простите меня, но с вами невозможно притворяться… Я вас очень, очень люблю…
С а в и н а. Мы были в самой тесной дружбе, я посылала новые пьесы, которые мне приходилось играть, к нему в Париж и получала от него советы. (Тургеневу.) В театре хотят поставить «Снегурочку» Островского с музыкой Чайковского, но я думаю, этот поэтический образ ко мне не подходит.
Т у р г е н е в. Я уверен, что вы будете в нем прелестны. Я бы охотно посмотрел на вас в виде ледяной статуйки. А взрыв страсти вам удастся — это уж наверное. Но вот трагедия в стихах… Вы стихи не так хорошо читаете. Вы их словно боитесь и произносите их не с той естественностью, которая вам присуща… Видите, даже к вам я могу относиться критически…
С а в и н а (перебирает письма). «Буживаль. 8 августа 1882 года. Прежде всего позвольте поздравить Вас не столько с браком, сколько с выходом из ложного положения, которое Вас тяготило. Искренне желаю (и надеюсь, что мое желание исполнится), чтобы Вы не раскаивались в своем решении». (После паузы.) Вы приедете в Петербург?
Т у р г е н е в. О моей поездке в Россию думать нечего. Я был бы рад увидеть вас. Да вы были бы рады, — видите, какой я самонадеянный человек! О своем здоровье вы не упоминаете? Стало быть, вы расцвели и цветете, как та роза, помните?
С а в и н а. Разве я могу забыть?!
Т у р г е н е в. Наберитесь сил для будущего сезона, будущих ролей, и может быть, я буду так счастлив, что увижу вас в одной из них.
С а в и н а. Успех меня не радует. Я научилась ценить эти аплодисменты и лавры. Путь к славе — путь тернистый. Пустой мне раньше казалась эта фраза. Теперь я хорошо знаю ее смысл… Если бы вы были рядом, вы все бы поняли… Приезжайте в Петербург, молодежь будет вас на руках носить…
Т у р г е н е в. Меня гораздо сильнее привлекает мысль, что я бы мог ухаживать за вами, хотя, слава богу, вы теперь здоровы и не нуждаетесь в сиделке-старике. Но есть разные роды ухаживания. Видеть вас, беседовать с вами — было бы для меня великим удовольствием.
С а в и н а. И для меня тоже…
Т у р г е н е в. Вам не следует расстраивать свое здоровье разными интригами и сплетнями. Помните слова, сказанные мне одним старым дворовым: «Коли человек сам бы себя не поедал, никто бы с ним не сладил». Не поедайте самое себя!..