Вспоминаю, что завтра Мэтт, кажется, хотел заменить камеры — и что-то, я уже была уверена, пойдёт не так — проводка уже старая, а провода могут оказаться неподходящими. Тогда придётся заниматься с ними заново и...
— Песню выбрала? — Люк появляется передо мной неожиданно, будто отрезанный кусочек реальности, вставленный двадцать пятым кадром.
— Да. — решительно отвечаю я, хотя, на самом деле, даже и не думала. Всё вылетало из головы.
Белая рубашка брата уже не казалась атрибутом формы, а сам он, уже порядком запьяневший, улыбался шире прежнего. Прямо за ним, глядя в сторону, стоял Джошуа. Он, со своими волосами чуть ниже середины шеи и обросшим лицом, выглядел даже устрашающе, когда хмурился.
— Пойдём, пропустим ещё по стаканчику — и по домам. — обняв нас со Сьюзан, затушившей сигарету об урну, он повёл в зал, где только к полуночи нарастала толпа народа.
— Да, вечер перестал быть томным... — фыркнул Спейрс, поправляя волосы. Он снова вернулся на свой стул, взялся за кнопочный "нокиа", а затем вернул обратно. Кажется, я услышала лязг зубов.
— Всё в норме? — негромко спросил Люк, проходя мимо, пока я допивала принесенный мне мохито. Лёд уже успел растаять, а мята плавала в стакане, прибитая ледяной газировкой.
— Да.
Стоило брату снова наклониться к Джошу, как я тут же подозвала его:
— Слушай, Люк, давай нашу любимую? Давай... Ричарда Маркса, а?
— Да, круто! — он моментально отвлёкся от друга и прошёл к бару, где можно было, видимо, заказать что-то для прослушивания.
Спейрс же, мельком окинув меня взглядом, в непонятной мне эмоции дёрнул уголком губ. Он опустил голову, и тёмные вьющиеся пряди закрыли часть лица.
Заиграла песня «Сердце на Кону», о смысле которой я задумалась лишь после первого припева.
Несмотря на то, что Сьюзи уже мечтательно болтала ногой под столом, а Джоша никак не интересовало происходящее, — он смотрел в мелкий экран мобильника, — мы с Люком наблюдали друг за другом, вполголоса или одними губами подпевая самой классной песне на планете.
С ней было связано столько всего, что...
Чтобы вспомнить, иногда придётся немного покопаться, чего я совершенно не хотела бы делать сегодня.
И если Том Пэтти пел, что «Любовь — это долгая-долгая дорога», то у Ричарда Маркса было другое определение.
11.
10 лет назад.
Мне шестнадцать.
Когда Люк уехал, а я в последний раз обняла его в аэропорту, заплаканная донельзя, внутри сразу поселилось какое-то гнетущее состояние затишья.
Не той приятной тишины, которой радуешься, проснувшись в выходной рано утром: не было ни мелкой нежной дрожи в конечностях, когда понимаешь, что за окном — ветер и слякоть, а тебе никуда не нужно, ни какой-либо определенной эмоции — мне просто стало...
Никак.
Связь с братом поддерживалась отвратительно все пять лет, которые он даже не удосуживался делить с нами в отпусках, редких и таких долгожданных: Люк просто не приезжал, и узнавали о его выходных мы из других источников.
Отец часто забегал на «поболтать» к кому-то, кто знал расположение «наших парней», и, получая отрицательный ответ, нередко поникал на ближайшие несколько дней.
Мама злилась на Люка. Её можно было понять, и эта злость, такая разрушительная и порой слишком громкая, переходила и ко мне, наполненной подростковым максимализмом и изнывающей по любому, даже самому плохому общению.
Я знала, что такая привязанность к брату стала проблемой, но дело было лишь в том, что кроме Люка я ни с кем не смогла нормально общаться.
Даже несмотря на то, что мы с ним никогда не проводили время сутками напролёт вместе, его простое присутствие рядом было для меня обязательным.
Из-за этого вся школьная жизнь пролетела быстрым, стремительным потоком из годов-вагонов, словно скоростной поезд сносящий листовки, раскиданные по платформам. Мне стало легче, потому что большую часть времени я просто училась, делала домашние дела, писала уроки и смотрела фильмы.
Из друзей у меня остались несколько одноклассниц, которых легче было поймать где-нибудь в гостях, чем вырвать на улицу, чтобы просто прогуляться, а затем появился Нейтан Филлипс.
Он пришёл в наш класс, когда мне оставалось всего полтора года до окончания школы — и, к счастью или сожалению, я ему понравилась.
И он — мне. Это был тот самый период, когда гормоны перемешиваются с болью и переживаниями, когда необходимо что-то делать с эмоциями, чтобы не разорваться в клочья, и Нейтан мне помогал — по крайней мере, тогда так казалось.