— Давай поедем домой, я покажу тебе рисунки? И чай сделаю, тебе нужно выпить чая, ты же пьяный... — сказала я тихо, когда он почти успокоился.
— Да, обязательно... — ответил Люк, поднимаясь и пошатываясь, и я схватила его за ладонь, замечая на ней розовые разводы, — Не обращай внимание, это я бутылку разбил...
Я помню, как мы с незнакомым парнем отвели Люка в машину, усадили на заднее сиденье, а тот вручил ему бумажный пакет, чтобы было куда стошнить. Запах в салоне стоял неприятный, и я провела всю поездку, высунувшись головой в окно.
Потом мы тихо провели Люка на второй этаж, где дождались, пока он уснёт, забыв и про рисунки, и про чай: он просто отключился, как будто не спал несколько дней, только коснувшись подушки, и тогда я вышла на улицу, чтобы проводить его друга.
2.
Он был такого же роста, как и Люк, но выглядел немного другим: не было такой же искорки, задора или...
Конечно, он же не был моим братом, поэтому и ощущения оказывались непривычными, новыми.
Пусть мы друг друга и не знали, но он остановился у машины, пока я пыталась согреться, потирая плечи сквозь ткань куртки. Ночь была морозной и волнительной в тот день — и я помню его до сих пор.
Парень повернулся, задумчиво глядя на меня, мелкую и тонкую, как спичка, застрявшую на пороге, и вдруг подошёл снова, чуть наклонившись:
— Слушай, у Люка сейчас проблемы, и... Тебе о них знать не обязательно, и родителям тоже. Ты видела кровь на его руке?
Я вновь вздрогнула. Да, я видела, но тогда мысли о том, что розовый развод может быть кровью, не было. А теперь, когда он сказал об этом, я вдруг испугалась так, что глаза сами по себе широко раскрылись.
— Да. — почти пискнула я.
— Пожалуйста, проследи за ним, ладно? — спросил он.
— Он же взрослый...
— Да, но мозгов у него меньше твоего. Не давай ему совершать глупости.
— А ты не можешь? Ты сильнее и старше, а что я ему сделаю? — непонимание протянулось в моём голосе неуверенностью, а парень напротив только цокнул.
— Понимаешь ли, я уезжаю, и очень-очень далеко. И надолго. Я не смогу быть с Люком и следить, чтобы он не творил глупости. Оставляю это на тебя.
— Хорошо, — выдохнув, я смирилась со своей новой ролью, пусть до сих пор и думала, что всё происходящее — пустяк, и у Люка просто плохой день, — А куда ты уезжаешь?
— Учиться. — ровно ответил тот, — Но не туда, куда поедет Люк. В другое место, где я не смогу ему помочь.
— Я поняла.
— Надеюсь. Пусть это останется нашим с тобой небольшим секретом, хорошо? — лязгнув ключами в кулаке, он повернулся и вернулся в машину, а затем уехал так же быстро, как и появился.
На улице я простояла ещё около минуты, думая о том, что же происходит в голове Люка, который ещё совсем недавно не вёл себя так, а помогал родителям так же, как и я, и почему я не заметила, как он так быстро стал другим.
Может, я слишком много проводила времени в школе и за уроками, а потом — рисовала в комнате или слушала музыку с папой в гараже? Я не смогла бы ему помочь, если бы заметила эти изменения?
Переодевшись в домашнюю пижаму, я вернулась в комнату Люка на цыпочках, чтобы вдруг не разбудить родителей; закрыв дверь как можно тише, я присела на кровать и заметила правую руку брата, согнутую, со спрятанной под подушку ладонью.
Он спал крепко, почти беззвучно сопя, и его повзрослевшее лицо казалось мне совсем чужим в свете с улицы; окно раскрыто, впуская холодный воздух и проветривая помещение. На столе друг Люка оставил воду, таблетки и что-то написал на бумажке, вырванной из тетради.
Комната погасла в ночи, оставляя перед глазами лишь очертания стола, стула и сброшенной одежды; в углу торчал гриф бас-гитары, которой так грезил Люк ещё пару лет назад. Он, получив эту гитару на Рождество, мешал всем спать несколько недель, потому что наушников у него не было.
Я почти рассмеялась, но вовремя куснула себя за кожу во рту. Люк был совсем, совсем другим ещё даже несколько недель назад!
Но видимо что-то в нём изменилось, и сделалось это резко, как гром, пугающий ночью до дрожи в коленках.
Его рука была перемотана, а повязка пропитана розовым в некоторых местах, и это напугало меня. Напугало так, что я перестала улыбаться и сразу же напряглась, задрожав всем телом: об этом же и сказал его друг. Это кровь, а не что-то другое. Люк пытался порезать себе руку.
Люк хотел покончить с собой.
Я помнила, как отец смотрел по телевизору передачу о самоубийцах, и тогда я узнала, подслушав, что такие как Люк не попадают в рай. Что они на всю жизнь остаются здесь, и им тяжело.