Но страшнее всего было другое — это был мой Люк, который всегда обещал быть рядом и помогать, мой старший брат, с которым мы пусть и ссорились иногда по мелочам, но всё-таки оставались родными.
И Люк захотел сделать такое с собой?
Вот, наверное, почему любовь — это долгая дорога... Потому что она разная и иногда тяжёлая, потому что её иногда приходится терпеть? Что так тяжело бывает смотреть на того, кого всем сердцем любишь, а он — уже не тот? Что он другой?
Как Люк.
Слёзы пришлось стереть, а дыхание держать в себе, когда я медленно выходила из его комнаты, оставив на столике несколько немного помятых рисунков. Прошлёпав босыми ногами в свою спальню, я расплела длинную косу и легла спать, надеясь, что завтра утром проснусь и всё будет хорошо.
Но хорошо уже не было.
Утром Люк ругался с мамой, пока отец был на работе: я подскочила сразу же, как услышала крик брата, смешанный с рёвом и каким-то злобным чувством. Я, непричесанная и сонная, сбежала по ступеням на первый этаж.
— Я сказал, что поеду, и ты меня не остановишь! Ни ты, ни отец! Кому хочешь звони, я всё решил! Я поеду с Джошем.
— Я сегодня услышу хоть что-нибудь другое? — шикнула мама из кухни, в ярости швыряя что-то металлическое в раковину. Я зажмурилась, услышав этот противный скрежет.
— Не услышишь. — оборвал Люк, и я замерла за лестницей, притаившись так, чтобы меня не прогнали обратно в комнату.
Они снова ругались, и на этот раз громче и серьёзнее, чем обычно. Я не боялась, что кто-нибудь поднимет руку — такого Люк никогда в жизни себе не позволял. Он мог в шутку шлёпнуть меня по ладони или толкнуть, но всегда безопасно и без лишней жестокости. Никогда не делал мне больно.
Я вспомнила его перемотанную руку, вспомнила слёзы вчера в чужом гараже в незнакомом месте. Вспомнила, что его друг куда-то уезжает и больше не сможет присматривать за Люком. Видимо, у Люка и правда есть какие-то проблемы, которых ни мама, ни я не понимаем. Он ни о чем таком не рассказывал.
И вряд ли расскажет. Уж точно не мне — десятилетней девочке, которая не поймёт всей его боли, которую он носит с собой. Тогда бы я действительно этого не осознала в полной мере. Так, как видит её он.
Люк злобно ударяет дверью в ванную комнату и пропадает там на несколько долгих минут. Я поднимаюсь со ступенек и прохожу в кухню, старательно притворяясь сонной: мама, заметив меня, тут же меняется в лице; она убирает с глаз чёлку и становится, уперев руки в бока:
— Давно проснулась? Не разбудили?
— Нет, я встала сама, — лгу я, хватаясь первым делом за стакан с соком, а уж потом обнимаю маму, — А где Люк?
— Пошёл в душ. Хочешь поесть?
Я сажусь за стол и пожимаю плечами. Есть не хочется, а поговорить о Люке не получится. Я пообещала, пусть и молча, другу Люка, что не буду говорить о брате ничего, что могло бы взволновать родителей, и пока отец на работе, мне придётся делать вид, что всё хорошо.
— А куда Люк поедет учиться? — спросила я ещё раз, когда передо мной, не дав выбора, поставили целую тарелку с омлетом.
Он сам никогда не говорил о поступлении, а все вокруг, включая родителей, только об этом и рассуждали: интересно, чем займётся после школы такой энергичный парень, как Люк.
Но маму этот вопрос вогнал в молчание. Пока я ковырялась в помидорах и запеченных овощах на краю тарелки, она протирала столешницу и смотрела в окно.
— Твой брат хочет идти служить вместе со своим другом. — вдруг сказала она, но на меня даже не посмотрела.
Я заметила, как дёрнулась её рука, а тряпка полетела в мусорное ведро. Маме тяжело давался этот разговор, и вскоре мне стало стыдно. Я даже ничего не ответила.
Служить? Солдатом?
— Взбрело же им в голову... — шикнув, мама продолжила, но говорила уже не со мной, а с собой, — Морские котики, NAVY, чёртово поколение вояк...
Она редко позволяла себе ругаться при мне, но уже тогда я поняла, что этот день — особенный для нас всех, и вовсе не в хорошем смысле.
Для Люка он был главнейшими. Был «отправным пунктом в жизнь», как говорил он позже, приехав домой после нескольких лет, проведенных далеко, в жарких и глухих странах, о которых я слышала только в новостях по телевизору, когда папа после работы включал их тихо, так, чтобы никто не слышал.
Я помню, как они собирались вокруг него, слушая последние репортажи, где мелькали оранжевые горизонты песков и американские флаги возле огромных монументов, названия которых я тогда и не знала.