В тот год Люк Лейн пропал из нашей семьи на долгие и долгие месяцы, отдав себя всего и полностью службе в ВМС США, а меня оставив наедине с семьей и пустой комнатой напротив — где обычно он спал, жил.
Ко мне перестали забегать его друзья, чтобы поиграть в приставку, а плакаты из школы больше никто не приносил.
Взамен себе Люк оставил браслет, на котором красовались маленькие «дьявольские» вилы, чёрный и сплетенный из плотных нитей. Я носила его вплоть до совершеннолетия. Люк оставил вместо себя воспоминания о гараже, слезах и боли, о приятных вечерах и ледяной «Коле».
Он оставил какую-то слепую веру в то, что выбрал лучший путь для себя — тот, о котором всегда, по его будущим письмам, он и мечтал.
Я росла, набираясь опыта и сил, одна, видя его лишь раз в два года. И годы эти пролетели так незаметно, так быстро и безутешно, вихрем перед глазами и смирением в сердце, что я не успела очнуться, как всё менялось, как лица в моей памяти мелькали с одного на другое, почти незнакомое, чужое. Как слова, одно за другим, замещали обещания.
Я продолжала жить без Люка до тех пор, пока не произошло то, что свернуло жизнь нашей семьи совсем на другую дорожку — он позвонил, сообщив о том, что совсем скоро вернётся.
И было бы гораздо проще, если бы не одно «но».
Люк вернулся не один.
И вернулся героем.
3.
Все эти пятнадцать лет, что Люк проводил в разъездах между домом и службой, пробежали мимо меня, как целая толпа марафонцев. Лишь оглядываясь назад в свои почти двадцать шесть, я понимала, насколько сильно мы все изменились за это время.
Даже возвращаясь домой после года командировки, или не возвращаясь вовсе, Люк давал всем понять, что прикипел к службе и не собирается мириться с недовольствами, которые породил с самого начала этого пути: мы жили так, словно он был в полнейшей безопасности.
Играли для него роли идеальной семьи, вывесив на крыльцо флаг, и на стекле я лично оставила глянцевую наклейку со звездой — своеобразный знак для всех, что в нашей семье кто-то прямо сейчас служит в далеких странах.
Пятнадцать лет — огромный промежуток для меня, в который я старательно вырисовывала для Люка собственное...
Спокойствие.
Каждый из нас, и мама и отец, стремился давать ему какую-то долю уверенности: «Ты всё перенесешь, со всем справишься, Люк! Мы любим тебя».
Но я прекрасно понимала, что каждый такой момент может стать последним. Армия отняла у меня брата, превратив его во взрослого и уже не совсем похожего на себя мужчину.
А я, оставшаяся в этом крохотном городе с видом на бесконечные поля и линии электропередач, росла отдельно — в другом мире.
И в какой-то момент я просто позволила всему этому происходить: отучилась в школе, получила диплом преподавателя по языку и... Не смогла работать по профессии.
Моим местом работы стал ночной супермаркет на двойной ставке: я проводила в нём уже около года, бросив учить детей в младших классах, ведь с каждым днём все больше понимала, что пока просто не готова.
Худшим из всего, что могло произойти, оказалось отсутствие друзей: сложно было представить молодую девушку, которой даже нет тридцати, и понять, что ей некому пожаловаться, не с кем провести время или просто встретиться вечером за будничными темами.
Я общалась только с Мэттом — сыном хозяина супермаркета, расположенного у заправки, где и проводила ночи за пересчетами, обслуживанием дальнобойщиков и простых зевак, забывших купить сигареты.
И Мэтт порой выводил меня из себя, как бы не старался, и я это замечала, понравиться: пусть мне и не было до него дела.
Мэтт Лоуренс был не тем, на кого откликалось бы моё сердце, но и навязчивым казался не всегда — просто увлеченный парнишка моего возраста с любовью к бесконечным разговорам.
На самом деле, всё щёлкнуло именно в ту ночь, и отрицать это стало бы ошибкой, о которой я вскоре бы пожалела. Уткнувшись в журнал проверки кассового аппарата, я заполняла поля и не спешила брать трубку, которая дребезжала на стойке.
Для этого у нас существовал Мэтт, одаренный бархатным тембром и «работавший» в подростковом возрасте на школьном радио.
— «12/7», — ответил он, прижав трубку плечом, — Всегда открыты! По какому вопросу обращаетесь?
Ненадолго в торговом зале затаилась тишина, и я даже перестала шуршать листами, вшитыми в папку: подняв голову, поправила футболку и наклонилась, стараясь прислушаться к голосу, но так и не смогла понять, в чём дело.
Кто мог позвонить в три часа ночи, кроме поставщиков? Если бы это были они, то пришли бы через задний выход, где обычно паркуются минивэны.
Молчание Мэтта начало казаться почти удручающим, так что я отложила все свои дела и уставилась на него, замершего в стороне и хмуро слушающего собеседника.