— Эта сучка хотела меня позлить. — сказал Спейрс немного погодя, когда я сделала первый глоток.
— Ну и пошла она. — сказала я надломленным голосом.
Снова повисла неловкая тишина, сквозь которую был доступен только внешний мир. Но рядом со Спейрсом, казалось, не существует других звуков.
— Я почувствовал то же самое, когда увидел тебя с тем парнем, Алекс.
— Остин? Я уже давно с ним не встречаюсь. Мы расстались, когда он предложил мне стать его официальной партнёршей.
— Официальной? Женой? — Джош отпустил моё колено и обеими руками взялся за бутылку, в его пальцах кажущуюся крошечной.
— Нет. Мы просто... спали. И не были парой. Это было простым увлечением, не больше. Хотя, он мне нравился. Он был вежливым, спокойным, уважительно относился к моей жалкой работе.
Он вновь немного помолчал, продолжая пить, а я отставила почти нетронутую бутылку в сторону, к плееру.
— Ты слышишь себя? — вдруг спросил Джош.
— О чём ты?
— Он ведь тоже полная противоположность меня. Я оскорбил тебя, у меня большую часть времени не было настроения. А когда я захотел сделать тебе комплимент, то ты решила, что я издеваюсь. Разве мило?
— Нет, не мило. Но мне нравится. С тобой всё... иначе. Я не могу объяснить.
Напряжение словно дрожало между нами, и я почти ощущала, как меня стягивает невидимыми силками. Крошечное терпение, оставшееся во мне, таяло на глазах. Спейрс склонил голову, всматриваясь, изучая.
— А я — могу. Нас так друг к другу тянет, что это становится пыткой. И агрессия, которой мы питались, переросла в мучения. Поэтому ты тронула меня в машине. Ты тронула меня без спроса, потому что тебе нужно было куда-то отдать всё это.
— Но ты ведь ответил. — почти задохнулась я.
— Алекс, мне тридцать четыре года. Я прошёл черт те что, я был в таких местах, о которых люди знают лишь из отрывков теленовостей. И последнее, в чём я бы сомневался — это в чувствах к тебе.
— Джош... — губы задрожали, но Спейрс перебил.
— Я схожу с ума. И кажется, это видят все, кроме тебя.
40.
Тяжесть его голоса не могла проскользнуть мимо — и я посмотрела на Джошуа. Посмотрела так, словно искала в нём ложь, и это было бесполезно — он не лгал. Не лгал и Люк, когда говорил, что я интересна ему — Люк не посмел бы соврать об этом.
Но врал о другом. Врал о порезах, о личных проблемах в армии, врал, пусть и молча, даже о том, что происходило в гараже много лет назад.
А может и просто скрывал. Об этом и продолжил Джош, прекрасно понимающий, что ничто не сможет пойти «нормально», пока между нами столько недосказанности.
— Я хочу, чтобы все твои проблемы решились. И мне больно от того, что пока я не могу тебе раскрыть всего и сразу. Я знаю ответы, Алекс. Я знаю слишком много.
— Тогда зачем Люк резался... снова? И зачем сделал это тогда?
— Его никто не хотел слушать. Ты была маленькой, и не замечала, как родители на него давили, что... хотели сделать его тем, кем он быть не собирался. И если ты была ребёнком, которому о таком не расскажешь, то Люк... он устал. Он не хотел в колледж, ненавидел саму мысль о том, что придётся провести три года в кампусе, что нужно будет строить из себя хорошего сынка. Ты же помнишь, как редко он приезжал домой.
— Я не знала об этом. — сказала я, не сдержав в голосе слёз.
Столько лет мне просто казалось, что он нашёл свою сторону в жизни — нашёл друзей и приятелей в армейских кругах, что ему доставляло удовольствие быть в опасности. Что он просто хотел служить стране, а оказывается, Люк просто бежал от семьи.
— Когда ваш отец умер, то... у Люка снова сорвало крышу. Это ведь произошло как раз...
— Да, после того, как я разошлась с Нейтаном. — тихо ответив, я опустила голову. В носу защипало, а затылок задавила боль.
— Я не давал ему сделать то, что он иногда хотел — и у меня получалось. Он грезил службой, ему нравилось быть далеко, чтобы никто не мог дозвониться. Странно, как его личная драма стала нашей с тобой, общей, да?
— Да.
Драма или нет, но мой брат оказался в опасной близости к тому, к чему стремился.
— Он так ненавидит свою жизнь? — спросила я, решившись глянуть в глаза Спейрса.
Тот смотрел в ответ, смело и уверенно, и в конце неловко улыбнулся, чем смутил ещё сильнее. В его глазах я видела не взрослую девушку, а маленького ребёнка, не понимающего, о чём идёт речь.
— Он любит вас, Алекс. Он любит тебя, любит мать. Любит Сьюзи и её маленького сына. Он уже не тот опрометчивый пацан, напившийся и решивший резануть себя лезвием в припадке. Да, это страшно. И его новый шрам — это конец. Я знаю, что будет лучше. Просто пока не могу тебе сказать. Давай ты сама всё поймешь, хорошо?