Другие девушки, которые одевались внизу, прощались с хозяевами и думали, что она уехала в своем собственном экипаже.
А Джеймс Паркинсон, приехав домой, страшно разозлился на самого себя. Но это был не тот человек, который может обратить злобу вовнутрь. Он выплеснул ее на окружающих.
Для начала Джеймс Паркинсон налил себе стакан виски и залпом осушил его. И лишь после этого на душе у него отлегло, и он накинулся на слуг. Те, не понимая в чем дело, бросились исполнять его нелепые указания. Мистер Паркинсон приказал запереть в доме все ставни, двери и никого больше не впускать.
Миссис Паркинсон сперва пыталась урезонить мужа:
— Что ты делаешь, Джеймс? — причитала она. — Ведь Каролина осталась одна, без слуг, без экипажа, как же она доберется домой?
— А это не твое дело! — кричал Джеймс. — Я что хочу, то и делаю. Какого черта она целовалась с этим Рэттом Батлером, да еще при всех?
— Опомнись, что ты говоришь! Ведь это был спектакль.
— Спектакль? Какой к черту спектакль! — кричал мистер Паркинсон, ударяя кулаком по столу. — Они целовались на виду у всех, у всего города! Как я завтра смогу смотреть людям в глаза?
— Но ведь ты сам виноват, ведь ты проиграл собственную дочь в карты! — не унималась женщина.
Она поражалась собственной смелости, потому что южанки во всем должны были слушаться своих мужей — и это считалось одной из главных добродетелей женщин юга. Но тут миссис Паркинсон не могла удержаться.
На ее глазах заблестели слезы.
— Ступай к себе в спальню и сиди там! — приказал мистер Паркинсон.
Женщина, вытирая глаза платком, поднялась в спальню, и тут же Джеймс Паркинсон послал горничную, чтобы та заперла жену на ключ.
Лишь после этого Джеймс Паркинсон вздохнул с облегчением. Он еще плеснул себе виски и завалился спать прямо на диване в гостиной, даже не раздеваясь.
Каролина, выйдя из дома Батлеров, осталась одна на пустынной улице. Она не знала, что предпринять и несколько мгновений стояла в задумчивости.
Потом девушка заплакала. Но это были слезы не отчаяния, а злости.
Подхватив подол своего бального платья, она пошла по улице в тонких атласных башмачках, никому не сказав ни слова о своих неприятностях. Она шла в темноте, прижимаясь к оградам, и редкие прохожие не узнавали ее, ведь никому в голову не могло прийти, что это идет, прикрыв лицо вуалью, дочь одного из самых богатых людей Чарльстона, что это идет, совершенно одна, красавица Каролина Паркинсон.
Вдруг Каролина замерла, услышав топот конских копыт: это приближался один из экипажей, уносивший от дома Батлеров самых поздних гостей.
Девушке ужасно не хотелось, чтобы ее кто-нибудь узнал. Она бросилась в переулок и с трудом переводя дыхание, прижалась спиной к нагретой за день жарким солнцем стене дома.
Наконец, экипаж миновал ее убежище, и девушка вновь вышла на улицу.
Она бежала, пока хватало сил, потом пошла, потом снова побежала. Ее гнало вперед какое-то нестерпимо-ужасное предчувствие. До ее дома от дома Батлеров было не так уж далеко, всего какая-нибудь четверть мили, но когда Каролина смогла добраться до дома своего отца, то даже сразу не сообразила в чем дело, ей показалось, что она заблудилась. Все двери и ставни в доме оказались запертыми, все огни были погашены.
Она сперва подумала, что ее родители еще не успели приехать.
Девушка подошла к подъезду и сильно постучала в дверь, а потом схватила дверную ручку и начала трясти дверь так, что по всему дому пошел грохот. Но никто не вышел и не открыл ей. Было ясно: отец приехал домой и запер дверь перед своей любимой дочерью.
Джеймс Паркинсон слышал этот стук, но он слишком много выпил и был бешено зол для того, чтобы смилостивиться над своей дочерью.
Он возненавидел ее за то, что сам же в шутку проиграл ее в карты. И если бы та не танцевала в обнимку с Рэттом Батлером и не смотрела на него таким восхищенным взглядом, он бы, конечно, и думать забыл о том проигрыше.
Слуги были заперты в кухне, жена в спальне, а Джеймс Паркинсон, лежа на диване, осыпал их страшной бранью и клялся, что убьет того, кто попытается впустить в дом Каролину.
И все знали, что Джеймс Паркинсон сдержит свое слово. Таким разгневанным он еще никогда не был, худшей беды с ним никогда еще не случалось. Попадись ему на глаза в этот момент Каролина, он, вероятно, убил бы ее. Не он ли дарил ей золотые украшения и шелковые платья? Не он ли дал ей блестящее воспитание и образование? Она была его гордостью, его честью. Он гордился ею так, как если бы она носила корону. Разве он ей отказывал хоть в чем-нибудь? Разве он даже не считал себя недостойным быть ее отцом?