При этом нельзя не видеть, что антихристианский пафос большевизма преследовал даже не цели укрепления экономики (этого не могла достичь, например, коллективизация, погубившая 10 миллионов крестьян), а некую духовную, не всегда осознаваемую цель ритуального убийства православной России. Отсюда — изуверские казни духовенства, глумление над иконами и мощами святых, памятник Иуде, "безбожная пятилетка"…
Разумеется, всего этого народ не выбирал (как утверждали большевики) и даже в своей малой прокоммунистической части не ожидал, а был обманут посулами: "Фабрики — рабочим! Земля крестьянам! Власть — советам!; "Мы наш, мы новый мир построим! …. В революции народ практически не участвовал, а выжидал (в гражданской войне осознанно приняли участие около 1 % (процента) населения с обеих сторон), после чего был карательными методами мобилизован в красную армию и колхозы. Его отношение к советской власти уже в 1920-е гг. выразилось в тысячах повсеместных восстаний, кроваво подавлявшихся безжалостными интернациональными войсками, — так ему пришлось расплачиваться за то, что смуте не был дан сразу должный отпор…
Лишь сильными антизападными настроениями эмигрантов (из-за предательства Западом Белых армий) можно объяснить то, что именно в эмиграции кто-то увидел в спекуляции большевизма на русской соборности, в переносе столицы в Москву — крах западнического петербургского периода, "отталкивание России от прогнившей Европы" и выход на свой "русский путь"… Это оправдание «сменовеховской» капитуляции проявилось и в евразийстве, применившем изоляционистскую историософию Данилевского уже не к славянам, а к союзу с азиатами. И если раннее славянофильство было игнорированием апокалипсиса, то евразийство XX в. стало утопией бегства от апокалипсиса — как будто от мирового развития можно убежать в географическую резервацию. Можно лишь мужественно осознать смысл истории как борьбу сил Христа и сил антихриста — и занять свое место в этой борьбе. Общность же географических просторов Евразии ("дух ландшафта" у В. Шубарта) — еще не создает общей причастности к стержню истории: судьба мира решается в судьбе христианских народов, которые для этого избраны Богом как нравственный центр тяжести и ответственности всего человечества.
И в коммунистической России нравственный центр тяжести находился в верующем народе: распинаемом, ушедшем в катакомбы, молящемся о спасении России сопротивляющемся злу — независимо от границ СССР и от количества сопротивлявшихся. Поскольку в своих главных политических целях — уничтожение семьи, нации, частной собственности и религии — марксизм был совершенно чужд и русской традиции, и человеческой природе, она сама сопротивлялась марксизму и он не смог прижиться на русской земле даже ценою десятков миллионов жертв. Более того, именно в России эта западная атеистическая идеология разоблачила сатанинские цели всей западной апостасии: марксизм лишь довел до логических крайних выводов то, что «умеренные» атеисты-западники стеснялись сказать открыто, писал в 1938 г. немец Шубарт: "В большевизме загнало себя насмерть русское западничество" ("Европа и душа Востока").
Поэтому в конце 1930-х гг. компартия, помимо демонтажа наиболее одиозных постулатов своей идеологии, была вынуждена искать новую опору своей власти в народе, подобрав попранные ею же русские патриотические знамена. Так русская почва, сопротивлявшаяся марксизму, не только обрекла на крах его план мировой революции, но и вызвала его незапланированную, противоречившую его сути, мутацию в национал-большевизм — без чего Сталин не смог бы ни удержать власть, ни выиграть войну.
Однако оценка национал-большевизма евразийцами, Бердяевым и через них Шубартом как по сути русского явления, лишь "деформированного марксизмом", смешивала разные стороны проблемы:
1) антихристианской и антирусской основы интернационалистического марксизма,
2) тех русских качеств, на которых он паразитировал, и
3) той новой формы, которую он вынужденно принял из-за сопротивления ему русского духа.
То есть в политике большевиков даже после ее патриотического поворота при Сталине был не столько "русский дух, деформированный марксизмом", сколько марксизм, деформированный русским духом. Невозможно отрицать стихийный самоотверженный патриотизм народа в годы войны, но победа была присвоена компартией для дальнейшего паразитирования на народе. Послесталинский откат к интернационализму, гонения на Церковь при Хрущеве и западнические иллюзии вождей эпохи «перестройки», разрушивших государство по искусственным большевицким границам, — все это показывает, что марксистская основа в КПСС не была преодолена.
Но даже если тогда русские, к сожалению, не до конца «переварили» коммунизм, все же они выжили как народ (при власти троцкистов это вряд ли было бы возможно). И благодаря русскому сопротивлению в национал-большевизме — вопреки планам революционеров, "мировой закулисы" и самого сатаны — на историософском уровне стал выявляться тот же скрытый смысл, что в свое время в ордынском иге:
"Татарское иго сохранило Россию от соблазнов латинства, а потом и западного Возрождения. Не охранило ли несравненно худшее советское иго Россию от соблазнов несравненно худших? — так ставил вопрос архимандрит Константин уже в 1960-е гг., имея в виду соблазны усилившегося духовного разложения Запада. Тем самым России, ценою кровавой революции, был оставлен шанс на иной путь после освобождения — если она сможет вынести из своего падения должный урок и восстановить свою историческую государственность.
Вспомним в этой связи и "Повесть временных лет", в которой еще в XII в. по другому поводу было сказано, но теперь, 900 лет спустя, звучит с еще большим основанием: "Да никто не дерзнет сказать, что ненавидимы Богом! Да не будет! Ибо кого так любит Бог, как нас возлюбил? Кого почтил Он, как нас прославил и превознес? Никого! Поэтому ведь и сильнее разгневался на нас, что больше всех почтены были и более всех совершили грехи. Ибо больше всех просвещены были, зная волю Владычную, и, презрев ее, как подобает, больше других наказаны".
Кому много дано, с того больше и спрашивается. И тут важно не количество грехов, а то, против какой высокой святыни православного призвания был нами допущен грех. Российская трагедия XX в. — плата за отход от замысла Божия о нас как об Удерживающем — и должна была проявиться в безудержном разгуле сил зла. Как у богоизбранных евреев отказ от Христа симметрично оборачивается служением антихристу, также и падение богоносного русского народа, отказавшегося от Царя, Помазанника Божия, обернулось несением ига антихристова предтечи — богоборческого большевизма…
Между этими координатами — нашего великого избранничества и нашего великого греха — лежит историософское осознание нашей национальной катастрофы. Для этого она и была попущена Богом, чтобы обратить нас к Истине этим последним способом: продемонстрировать истинность Православия доказательством от обратного ценою опыта клинической смерти России.
В этом смысл всей «катастрофичности» русской истории как периодического отпадения от Божия замысла — для возвращения на верный путь через осмысление своих грехов и покаяние. Свт. Феофан Затворник отмечал это и в связи с не менее «катастрофичной» судьбой ветхозаветного еврейства с его частыми падениями и исправлениями. Но чем ближе к концу истории, тем драматичнее становится расплата за грехи, в условиях все более прогрессирующей "тайны беззакония".