Я слышу тихий смех итальянца, ему вторит пропитой кашель Жюля.
— Ну, и дальше…
— Дальше… Лопни от зависти, Жюль… Она поднимает руки вверх, откидывает голову, и я вижу в ее глазках…
— Не ври…
— Санта Мариа делле Грациа… Сен-Сальвадор… Мой поднос летит в кресло, я поворачиваю ключ в замке и…
У меня темнеет в глазах. Когда я с трудом возвращаю себе спокойствие, у меня в правой руке мой маленький маузер, который направлен в сторону голоса. Затем, по привычке обдумывать каждый свой шаг, я решаю, что нельзя же застрелить человека за глупую и смешную ложь…
— Мадонна… Клянусь, это подарок за мою благочестивую жизнь… Эта женщина… Это небеса… Только пять минут… А потом я захватил мой поднос и испарился, как прошлогодний ливень…
— Ты врешь…
— Маленькое доказательство… У нее выше локтя тонкий браслет, кружок… Откуда я мог бы это знать… Мадам не носит открытых платьев… Хочешь — проверь… Я не говорю уже о родинках… У меня было мало времени… Ты понимаешь.
Оба хохочут и, когда я ухожу из гаража, опять подавляю в себе самые свирепые желания…
«Белый орел» молчит. Это хорошо. Пока я не в состоянии заниматься делами.
Несомненно, я не нужен Аминте. Но также ей не нужен Стибор Бони. Все дело в том, чтобы устранить его. Добровольно он не уйдет. Когда я уяснил себе положение, я обдумал план, который постепенно привожу в исполнение. Он подозрительно поглядывает на меня. Доверия нет. Он избегает оставлять Аминту одну. Они стали реже спускаться вниз, в общий зал.
Я отпустил шофера и почти весь день провел в гараже, осматривая и разбирая машину. Выйдя из гаража, я похвалил машину старому спортсмену — хозяину отеля. Он недоволен. Это скорее гоночный автомобиль, а не удобный экипаж для прогулок. Он вообще против новых серий. Его фаворит — двадцатичетырехсильный «Заурер-лимузин». Стибор Бони слушал нас и не принимал участия в разговоре. Я предложил ему прогулку в Ко, которую мы отложили три дня назад. Может быть, он не решается оставить мадам? Она себя дурно чувствует… Не так ли? Он ничего не сказал о мадам и согласился ехать.
Я думаю, что у него есть желание откровенно поговорить со мной. Пока он переодевался, я пробовал машину на набережной в присутствии двух-трех молодых людей из отеля. Все моя упражнения должны были доказать им некоторую неисправность машины, виляние колес. Он вышел из отеля, оглядываясь на балкон, где в плюще белела строй-лан тень Аминты. Я чувствовал на себе ее взгляд, но не обернулся. Он сел рядом со мной, и это снова меня убедило в том, что он желает говорить о вчерашнем. С полагающейся скоростью мы проехали по набережной и выехали вверх по великолепным зигзагам шоссе. Озеро опускалось вниз. Берег развернулся весь в зелени и улицах белых вилл. Горы выступали, как на рельефной карте, и в желтых косых лучах солнца я видел лицо Аминты…
У горной церкви на крутом повороте он хотел заговорить со мной, но раздумал. В Глионе мы остановились, и я снова занялся машиной. Он стоял, заложив руки в карманы, красивый, стройный, с рассеянным видом. Машина работала великолепно. Но и здесь я слегка опорочил ее перед двумя туристами и гарсоном из кафе. Неисправность рулевого колеса. Когда я так говорил о ней, я испытывал нечто вроде жалости к существу, которому я приготовил скверную судьбу.
В Ко мы гуляли по селению, состоящему из одного большого и нескольких малых отелей. Здесь было прохладно, голоса звучали глухо. Высота — две тысячи метров. От скошенной альпийской травы, вероятно, кружилась голова. Но я мало замечал то, что происходило вокруг. Мы завтракали в отеле, пили крепкий коньяк, и я заметил, что он несколько рассеян. Поэтому он выпил больше, чем я. Внезапно спросил меня:
— Вы знаете «Фауста»?..
Я думал, что он спрашивает об опере. Но он говорил о «Фаусте» Гете.
Он заговорил о второй части «Фауста», о Елене Прекрасной!..
Аминта… Такой я представлял себе Елену…
Он замолчал, но, когда мы уходили, спросил:
— А что вы думаете о Гомункулусе?…
Я не ожидал вопроса и промолчал.
Близость с Наядой Сучковой научила меня отделываться общими фразами в том случае, когда говорили о предметах, в которых я нетверд.
В автомобиле он снова сел рядом со мной.
Когда мы тронулись, я выключил мотор. Машина катилась вниз по инерции. Как короткая толстая гусеница, медленно сползал вниз фуникулер. Сначала мы очень быстро ехали тенистой, сбегающей вниз аллеей. Он насвистывал сквозь зубы, согретый солнцем и вином, или бормотал про себя. Мне кажется, я расслышал: