— Гомункулус… Аминта… Аминтайос…
Упоминание имени этой женщины в сочетании с дурацким зародышем в банке удивило меня.
Зеленый занавес деревьев и кустов пропал из глаз. Внезапно открылось озеро. На полдороге от Ко в Глион — крутой зигзаг, который я хорошо запомнил, который выбрал на всякий случай два дня назад. Я включил мотор. Мы ехали несколько быстро; хотя мне показалось, что он забеспокоился, но он был слишком горд и самонадеян, чтобы сказать мне. Между тем я привстал, не выпуская из руки рулевого колеса, и смотрел вперед, точно разглядывая гладкий, как скатерть, путь. Мы мчались с большой быстротой. Он продолжал свистеть, но искоса следил за тем, что я делаю.
Пространство летит навстречу с увеличивающейся быстротой. Конец спуска. Сейчас поворот. Я внезапно выпускаю руль, отпускаю педаль и выбрасываюсь на землю. Земля больно ударяет меня в плечо и грудь. Надо мной — удаляющийся грохот включенного мотора, удар колес о проволочную ограду и сдавленный жалкий крик. Я поднимаю голову от земли. Автомобиля нет. В пыли — две параллельных полосы от шин. Они обрываются у порванной проволочной ограды. Автомобиль на пятьсот метров ниже, разбитый вдребезги вместе с изуродованным трупом единственного пассажира.
Дальше меня подбирают на дороге окровавленного и почти теряющего сознание. Аминта!..
АВТОМОБИЛЬНАЯ КАТАСТРОФА В МОНТРЕ. Сообщаются подробности об автомобильной катастрофе 18 июля. Автомобиль польского спортсмена г. Казимира Стржи-гоцкого при спуске из Ко в Глион на повороте шоссе свалился с высоты в пятьсот метров. Владелец автомобиля успел выскочить на ходу и получил легкие ранения. Друг г. Стржигоцкого г. Стибор Бони, младший секретарь посольства в Эритрее, убит. При падении автомобиль разбился вдребезги. Согласно показаниям г. Стржигоцкого, вследствие разъединения рулевой тяги, он более не мог управлять машиной. Горе г. Казимира Стржигоцкого по поводу утраты друга не имеет границ.
1. Вечером, с рукой на перевязи и слегка исцарапанным виском, я вошел к Аминте. На меня была возложена печальная миссия известить ее о трагической гибели Сти-бора Бони. Я дважды постучался. Мне не ответили, и я открыл дверь. Аминта стояла у окна. Когда она повернулась ко мне, мне показалось, что еще никогда она не была такой. Она светилась страшной, чуть не сверхъестественной красотой. Я остановился на пороге, неуверенно выбирая слова.
— Мосье Бони… погиб… Но…
Она улыбалась. Улыбалась точно так, как рассказывал о ней лакей. Потом она подняла руки кверху…
Браслет. Металлический кружок над локтем.
Она ждет… Сейчас?… Нет!
Я бросаюсь к выходу.
В ее глазах насмешка. Впервые за всю мою жизнь я содрогаюсь и ощущаю страх.
2…Беспокойная скверная ночь. Убивать легко, но убивать бесцельно, для полуфантома, для призрака или кокотки, которая пугает тебя, — глупо. Днем я хотел войти к Аминте, но до трех часов дня меня тревожили репортеры и местные власти, которых интересуют подробности катастрофы. Вполне правдоподобные разъяснения. Разъединение рулевой тяги вследствие перелома так называемого ушка. Для автомобилистов — все ясно.
Несчастная случайность. Никаких подозрений.
Завтра хоронят Стибора Бони. Я просил не беспокоить Аминту до похорон. У молодого человека, оказывается, нет близких, кроме нотариуса-опекуна. Это меня устраивает как нельзя лучше. Вообще, дело сделано чисто, и я напрасно стараюсь прогнать назойливый вопрос — зачем?… Я принял на себя все расходы. Похороны будут обставлены весьма прилично. Бедный юноша…
3…В четыре часа дня меня попросили в салон. Я вхожу и у порога встречаюсь лицом к лицу с дамой. Она приехала только что из Лозанны в автомобиле. Вуаль еще закрывает ее лицо. Слегка наклоняю голову.
— Мадам…
Она хватает мою руку и сжимает ее. В салоне никого нет. Дама в сильном волнении. Я с трудом усаживаю ее в кресло. Со сдавленным рыданием, в страшном волнении, она шепчет:
— Генрих, Генрих…
— Вы… Ты… — Я ищу слов. Но это волнение, эта страсть, которая все еще владеет сердцем женщины. Страсть, которую не умертвили двадцать четыре года. Я не сентиментален, но я тоже чувствую некоторое волнение.
Такая встреча здесь, в салоне отеля, — каждую минуту могут войти.
Я крепко сжимаю ее руки. Мы выходим через открытую дверь в сад и медленно идем к беседке, спрятанной в плюще и шиповнике. На зеленой садовой скамейке она тихо плачет, прижимая вуаль к глазам. Как в кинематографе, лучи заката, отсвечивающие изумрудной зеленью, падают на нас. Все еще стройное, как будто юное, тело. Все еще нежные мягкие руки. Лицо еще скрыто под золотистой вуалью, но я верю, что это те же черные глаза и опаловая кожа, и золотые волосы. И мне уже кажется, что нет двадцати четырех лет, нет моей седины и скверных морщин. Это Шенбрунн, парк в Шенбрунне, куда мы уехали тайком из Вены, пока полковник Ретль был на маневрах.