И в тридцати минутах отсюда нет часовни, цинкового гроба и изуродованного трупа моей жертвы.
Я сижу рядом с плачущей женщиной и не выпускаю ее руки. Как будто только эта рука связывает меня с моей безумной молодостью, пусть безумной и преступной…
По набережной проходят люди. Звонкие голоса, сирены машин и гудки пароходов на озере. И я все еще не могу найти слов.
— Я свободна, Генрих….
Я слышу тот же низкий голос, мелодию слов и с трудом понимаю, что говорит смеющаяся и плачущая женщина.
— Я не любила Ретля, Г енрих, но вы поступили жестоко с ним… Я знаю, что вы не любили меня, что вам нужны были отвратительные бумаги, что вы бросили меня судейским чиновникам, сыщикам и бежали из Вены, что вся ваша жизнь…
— Зитта… — я заглушаю ее слова. — Зитта… — все это правда, но вы не должны меня упрекать… Зитта, вы не правы в одиом. Я любил вас… Я любил, и вы это знаете… Если бы этого не было, вы не искали бы и не нашли бы меня…
На секунду она умолкает, потом продолжает, горько жалуясь:
— Суд… Ретль покончил с собой. Мои портреты во всех уличных газетах. Меня судят, но я же не знала, чего они хотели от меня. Судьи хотят погубить меня, но слишком ясна истина. Я оправдана. В глухой деревушке, в Венгрии, год я прячусь от людей. Через два года я встречаю старого сноба, польского князя Радомирского. Он преследует меня, он любит меня, он женится на мне. Миллионы, дворцы, драгоценности и двадцать лет жизни с полутрупом. И всюду вы… Иногда я узнаю вас под маской. Я узнаю вас по вашей дерзости, по тем модам, которые вы вводите, по тому следу крови, вина и золота, который тянется за вами… Старик умирает. Я снова нахожу вас в Варшаве. Я посылаю вам письмо, я тайком вижу вас, я жду дня, когда кончатся формальности, первый месяц траура. И теперь…
Она откинула вуаль. Серебряные седые волосы, желтый профиль слоновой кости, и только те же глаза в темных впадинах.
Двадцать четыре и двадцать два. Сорок шесть лет.
— Генрих, у вас будут миллионы, у вас будет спокойная мудрая старость, у вас будет семья. Слушайте, слушайте, Генрих…
Она встает. Ее руки сжимают мои плечи… Она дрожит от волнения и радости.
— У нас есть сын. Это ваш сын, Генрих. Ему двадцать два года. Но для меня это все тот же мальчик, которого я прятала в венгерской деревне. Как я сохраняла эту тайну от старого князя, от его близких, от всего мира!.. Я дала ему чужое имя, он ничего не знал обо мне. За всю его жизнь он видел меня четыре раза. Вы увидите его, Генрих, и теперь мы, трое, не расстанемся… Он здесь, Генрих… Он здесь…
Я чувствую каждый удар сердца. Жилы мои наливаются как бы оловом. Я холодею от еще непонятного предчувствия… И дальше глухо звучат слова:
— Он здесь… он приехал сюда по моему письму… Может быть, вы видели его. Его имя Стибор Бони.
Несколько секунд я в оцепенении. Наконец, я говорю нужные слова.
— Зитта… Он в часовне на кладбище… Ваше место там…
Я закрываю глаза. Стон и шелест платья.
Не помню, что происходит дальше, но я прихожу в себя от влажной вечерней росы и холода. Беседка в плюще. Ночь.
Из освещенных окон отеля слышна музыка.
Люди в серебряных цилиндрах и ливреях, обшитых серебром, опустили в продолговатую глиняную яму цинковый гроб. В экипаже княгини Радомирской, бывшей фрау Ретль, я вернулся в отель. С почтительно-сочувственным видом я слушал ее. Она плакала над кольцом с изумрудом, над кольцом, которое я отдал ей. Как странно связал нас троих золотой кружок с зеленым камнем. Я наклонился над ее рукой…
— Не уходите…
— Зитта!..
Она удерживала меня жалкими вздрагивающими руками. Она угадала, что я ухожу навсегда.
— Не оставляйте меня…
— Я иду своим путем, Зитта… Я не смею идти с вами.
Запрокинув голову, она посмотрела на меня сухими пронизывающими глазами.
Я не ответил на безмолвный вопрос, И тогда, еще раз взглянув на изумруд, на меня, она вдруг задрожала и закрыла лицо руками.
Цепь быстрых мыслей.
Наш сын — я — кольцо — катастрофа… «След вина, золота и крови, который тянется…»
Мне кажется, что она поняла все.
— Это сделали вы!..
Может быть, она не сказала этих слов, но они явственно прозвучали в моих ушах. Я вышел.