Слабый жест в сторону чемодана.
— Я привез письмо… предсмертное письмо Стржигоц-кого-Париси.
Пирамидов уверенными, точными движениями берет манускрипт и письмо. Письмо он перечитывает дважды, с удовлетворением. Прежде чем положить его вместе с манускриптом Стржигоцкого в свой портфель, он бросает взгляд на рукопись Стржигоцкого и вскрикивает, как уколотый иглой:
— Дневник Париси и письмо Стржигоцкого написаны разными почерками!
ЛОТОС И ТРЕУГОЛЬНИК
— Это не имеет значения! И это не имеет значения… Ну, пусть Казимир Стржигоцкий и Фердинанд Париси не одно и то же лицо. Разве это взрывает мою теорию? Моя теория, как составной рисунок, как мозаика. Один мелкий камешек — «смерть Казимира Стржигоцкого» выпал, но рисунок цел. Узор ясен.
Эту фразу произнес Борис Пирамидов в промежутке между первым и вторым этажами, на площадке лестницы деревянного флигеля.
— Председатель содружества — Адриан Хрящ, — писатель, игравший некоторую роль в эпоху первых декадентов, издатель журнала «Вымя музы», который вы, вероятно, помните, если интересовались новой российской словесностью в гимназические годы.
Выговорив эту фразу без передышки, он дважды нажал кнопку звонка.
На белой эмалированной вывеске — Агнесса Иулианов-на Хрящ — уроки музыки. Звонок зазвонил меланхолическим стеклянным звоном и дверь открыла маленькая, тихая старушка, сказавшая только слово «привет».
Весьма обыкновенная передняя. В ту минуту, когда Густав Корн снимал непромокаемое пальто, Пирамидов успел ему шепнуть:
— В смысле субсидии ориентируюсь только на легко реализуемые ценности.
И они вошли в дверь, похожую на дверцу шкафа.
Низкая просторная комната, какие бывают в старых флигелях с мезонином, овальный стол, задрапированный бархатом, канделябры-семисвечники и острые язычки пламени от свечей, отражающиеся в полированных плоскостях шкафов красного дерева.
Если определить на глаз, в комнате было не более двенадцати человек, не считая тех, которые сидели на широких низких диванах. Борис Пирамидов обратился к бритому человеку в высоком глухом воротнике и старомодном галстуке, сидевшему в кресле вплотную к столу.
Лицо этого человека с приблизительной точностью воспроизводило дагерротипы середины прошлого века.
— Привет…
Это имело вид ритуала, — все во всех углах комнаты ответили, как эхо:
— Привет.
И лысые головы пожилых людей наклонились и снова откинулись, застыв в благоговейной неподвижности.
Корн и Пирамидов сели, причем Корн увидел рядом с собой единственную сильно декольтированную женщину неестественной бледности и худобы, в старомодном бархатном платье, с искусственной орхидеей у пояса.
Пирамидов положил руку на стол и произнес тоном, к которому располагала манера присутствующих:
— Все ли здесь друзья?…
Отрывистая декламация председателя:
— Друзья или друзья друзей.
Пирамидов вынул из портфеля две рукописи. Одна была — манускрипт Стржигоцкого, другая — пачка листов, переписанных на пишущей машине.
— Слово?…
— Слово…
И, простирая руку вперед, Пирамидов с интонацией актера, играющего в пьесах Метерлинка, сказал:
— Прежде, чем развернуть перед друзьями тайну тайн, сон снов, явь явей, — слово…
Несколько освоясь с тоном, который был здесь принят, Корн вынул из бокового кармана автоматическое перо. По привычке он сразу решил отмечать на бумаге все, что стоило запомнить. Под рукой не было бумаги, но он нашел в кармане конверт Североэкспортного банка. Неделю он носил с собой это письмо, не успевая распечатать и прочесть— копия текущего счета или что-нибудь в этом роде. Ничего интересного.