Последнее предостережение было излишним, поскольку более теплой одежды у Вильяма не имелось, и он поддел под свое легкое пальто лишь дополнительный жакет. И не тратя драгоценное время, торопливо сел в карету. До усадьбы они смогли добраться не раньше, чем через два часа. Дважды пришлось вытаскивать карету из засосавшей её грязи. В итоге внешний вид у путников был впечатляющим, грязные и усталые они просто валились с ног. Та единственная приличная одежда, которая была у Вильяма, пришла в негодность.
В доме их встретила тишина и приглушенный свет. В холле стояла, укутавшись в теплый платок, Эмилия Рамос. По её болезненной бледности и вчерашнему платью, можно было догадаться, что она ещё не ложилась. Как бы Вильям не торопился, он не мог заявиться к больному в таком виде. Видя его замешательство, и решив, что, по-видимому доктору не во что переодеться, Эмилия распорядилась, чтобы доктору выделили что-нибудь подходящее из гардероба её супруга.
- Вильям, не огорчайте меня своим отказом, примите, пожалуйста, эти вещи. Они не модного фасона, приобретались, когда мой супруг был ещё молод, но новые, и очень хорошего качества.
Вильям вынужден был согласиться, и после того, как привел себя в порядок, явился в комнату больного. Даниэля Рамос тем временем переложили в его спальню, где жарко пылал огонь, а полки и стены были заполнены охотничьими трофеями. Интерьер комнаты был исполнен в пурпурно-бордовом цвете, и наполнен тяжелой массивной мебелью. Сейчас, при обманчивой игре теней, причудливым образом выглядел этот животный мир, который взирал на присутствующих своими стеклянными блестящими глазами. Из угла комнаты неожиданно и жутко выглядывала огромная клыкастая кабанья голова. А над кроватью больного, раскинув свои меховые смертельные объятия, был распят медведь. Казалось, он разинул свою свирепую пасть с целью покарать убийцу, и если не в этой жизни, то в следующей ему не миновать этой расплаты.
Даниэль Рамос пришел в сознание ближе к полуночи, и стал требовать отчета о своей лошади. Когда же ему передали, что Вороного, к сожалению, пришлось застрелить – он пришел в неописуемое бешенство. Когда ты собственность Даниэля Рамос – то нельзя просто так умирать без его на то согласия. За время бодрствования состояние значительно ухудшилось, опиаты оказывали свое действие лишь непродолжительное время, и после стремительного скачка температуры было принято решение ехать за доктором.
От камина веяло жаром, но даже продрогшему на холодном ветру Вильяму было невыносимо душно в этой комнате. Больной же был укутан практически с головой, видимо, по причине бьющего его озноба. Когда Эмилия услышала, что дверь в комнату отворилась, она подняла свои уставшие глаза на доктора. Первое мгновение она приняла его за призрак, что в её помутненном сознании, было бы не удивительно... Она смотрела на него и испытывала приступ дежавю, так сильно он напоминал ей одного человека, с которым она когда-то связывала столько надежд. Рука непроизвольно потянулась к приоткрытому рту, будто Эмилия хотела вскрикнуть, но потом её что-то заставило передумать, и она застыла в этой выразительной позе.
Но нет, вот же он, лежит рядом, его виски подернула седина, и из растрескавшихся губ с шумом выходит горячее дыхание. Сбросив с себя это странное наваждение, она провела рукой по затекшей шее и уставшим глазам.
Вильям был полон решимости находиться рядом с Даниэлем всю ночь, о чем он поторопился сообщить уставшей женщине. После некоторых раздумий он согласился на просьбу Эмилии остаться у них в Усадьбе, пока Даниэль Рамос нуждается в его помощи. Она сообщила, что его комната будет соседней с этой, и к утру её подготовят.
Когда Вильям остался с Даниэлем наедине, он первым делом произвел медицинский осмотр и измерил ему температуру. Затем достал из своего саквояжа какую-то микстуру в стеклянном пузырьке и отсчитал ровно десять капель, прежде чем с помощью ложки влить их в приоткрытый рот больного. Это было хорошее противовоспалительное средство, с помощью которого он надеялся снизить высокую температуру. После необходимых общепринятых манипуляций в данном случае, Вильям прекрасно знал, что помочь Даниэлю сможет только Бог, если на то будет его воля.
Поэтому он расположился в большом мягком кресле, которое стояло неподалеку, и приготовился к длительному ожиданию. Так странно ощущал он себя здесь в этом чужом доме, чужом костюме. Эти новые обстоятельства резко контрастировали с теми условиями жизни, в которых он привык находиться. И самым странным было то, что в этой обстановке он не чувствовал себя лишним, напротив, ему было очень комфортно. Костюм сидел на нём как «влитой», и кажется, что был предназначен именно для него. Он с удовольствием провел по приятному на ощупь гладкому рукаву шерстяного пиджака. Внимательно рассмотрел запонки, на которых, судя по всему, был изображен семейный герб. Ноги Вильяма были облачены в кожаные туфли прекрасной выделки. В кресле сейчас находился словно другой человек, но не чужак, чужаком был тот, который провел свое детство с Брендоном Смоллом, а сейчас снимал коморку у местного аптекаря. Между этими двумя молодыми людьми общей была только тайна, прикрытая тонкой материей.