В детстве, помимо того, что я родился таким «уродом» (как часто называл меня Брендон), я много болел. Я не придавал этому особого значения, хотя временами меня вводило в недоумение очередное проявление болезни. Когда другие дети резвились на свежем воздухе и строили замки из камней, я лежал на тюфяке, скорчившись от очередного приступа боли. Она возникала то в животе, то в голове, то как-будто накрывала горячей волной всё мое тело. И это даже ничего, что я не мог проводить время с другими детьми, обычно совместные игры с ними сводились к тому, что они загоняли меня в какой-нибудь овраг или на дерево и кидались камнями или тыкали длинными палками. Зато Брендон в это время уделял мне больше своего внимания, иногда, даже просиживал целые ночи возле моей постели, измеряя меня, мою температуру, и делая записи в своем дневнике.
Почти всегда он лечил меня разными способами, и я не могу сказать, что это всегда облегчало мои страдания. Иногда всё лечение заключалось лишь в глотании горьких пилюль, но зачастую это были примочки, многочасовые ванны, вдыхание жженых трав, обёртывания, обкладывания теплыми предметами и прочее, прочее…
Я не мог простить ему один случай, когда он решил вылечить меня испугом. В то время меня мучали сильные головные боли и преследовали разные видения (другими словами, галлюцинации). Третью ночь подряд я был как в бреду, может даже немного пьяный, так как сутки до этого Брендон старательно вливал в меня какую-то жгучую вонючую жидкость. И часто истошно орал. Помню, я резко открыл глаза в темноте, скорее руководимый каким-то инстинктом, чем сознанием. Сантиметрах в тридцати от своего лица я увидел жуткую лохматую голову, горящие глаза и раскрытую смердящую пасть с огромными белыми клыками. Что-то сдерживало эту псину от того, чтобы разорвать мое и без того обезображенное лицо, и он только клацал зубами где-то в районе моего левого уха. Как позже я узнал, он был привязан веревкой, которую держал, внимательно изучающий меня, Брендон.
Перед тем, как потерять сознание, я успел ощутить обжигающее дыхание и впитать в себя неописуемую враждебность этого пса. При этом я даже не мог от него отодвинуться, настолько было ослаблено мое тело после затяжной болезни. Когда через несколько дней я начал более-менее походить на себя прежнего, и мог связно выговаривать слова, я рассказал Брендону, какой страшно-явственный сон мне приснился. Он не стал разуверять меня в том, что это было всего лишь видение. Но этот сон приходил ко мне снова и снова, пока я через некоторое время не увидел следы от когтей на дощатом полу моей спальни.
В том, что я часто болел, для меня была несомненная выгода - мне не нужно было идти в приходскую школу. Так я мог избежать ежедневных насмешек и издевательств от моих одноклассников и учителей. Ещё в раннем возрасте я начал осознавать свою неполноценность, и чувствовал в этом свою вину. Много раз, со слезами на глазах, я просил у Брендона разрешения не ходить на занятия, но он был непреклонен, и более того, не разрешал мне ничем прикрыть свой обезображенный рот. Он не говорил, что я такой - какой есть, и должен любить себя таким. Он говорил, что «раз я родился уродом - нечего корчить из себя невесть кого. А если кому что не нравится – пусть не смотрит.»
Когда тебе мало лет, сложно понять эту несправедливость. Ты так же, как и все дети, просыпаешься утром и радуешься солнцу, жизни, деревьям вокруг тебя. Всей душой ты тянешься к другим людям, но не можешь им улыбнуться, потому что они с ужасом отшатываются от тебя. Когда ты становишься старше, то стремишься стать невидимым. Не поднимаешь головы, а идешь, молча глядя на носки своих ботинок.
Физическое несовершенство моего лица, разумеется, наложило свой отпечаток на произношение. К слову, до девяти лет я не мог внятно выговаривать слова, а стыд только усугублял ситуацию. Но мои упорные тренировки в течение последующих десяти лет привели к тому, что речь стала практически чистой, лишь с небольшим акцентом.