- Я с удовольствием брошу свою работу ради того, чтобы составить компанию Вам и вашим булочкам – и Джон лукаво подмигнул своей собеседнице.
Булочки, и, правда, источали восхитительный аромат. Они олицетворяли собой райские кущи, находясь в этот момент в диссонансе с промозглым осенним днем.
- А ведь совсем скоро снег выпадет…. Задумчиво проговорил Джон.
Мэри рассматривала его осунувшуюся сгорбленную фигуру, отпечатки грязи на лбу, которые он оставил своей работящей рукой, его красные руки, загрубевшие от ветра. И её большое женское сердце переполняла жалость. Она прекрасно понимала, сколько труда ему стоит - загнать мучившую его боль в угол. И именно поэтому старалась придать своему голосу побольше веселья, чередуя его строгостью, чтобы поддержать Джона.
Каморка садовника располагалась вне стен дома, неподалеку от входных ворот усадьбы. Пока они шли до неё, чтобы выпить горячего чая, Джон старался показать всю свою выправку, на какую ещё был способен, и не хромать. Последние тридцать метров показались ему целой милей, и наконец, преодолев их, он твердо решил не снимать свою обувь, пока не уйдет Мэри. Иначе, он боялся, что не сможет с собой совладать, и даст слабину. Поэтому, только присев за стол, он поспешил спрятать свои грязные сапоги под скатерть.
Мэри понимала гораздо больше, чем от неё ожидал Джон. И не стала обращать на его действие никакого внимания, а взяла на себя роль хозяйки, хлопоча на маленькой кухоньке. С непередаваемым восторгом и умиротворением наблюдал Джон за её действиями. Как же ему не хватало живого существа в его холодном и пустом жилище.
- Джон, Вы сегодня вновь пропустили ужин… Поэтому, я позволила себе захватить для Вас ещё сыра, и порцию супа…
- Мэри, если Вы обещаете, что будете навещать меня каждый вечер, когда я не приду на ужин, я совсем перестану туда ходить.
Морщинистое лицо Джона преобразилось в искренней улыбке, в уголках голубых глаз появились лучики, расходившиеся в разные стороны. Мэри села напротив него с чашкой чая в руках. Приятно и спокойно было этим двум разным людям в обществе друг друга. И Мэри нуждалась в присутствии Джона точно так же, как и он в ней.
Когда настала пора попрощаться и пожелать друг другу спокойной ночи, Джон ещё долгое время продолжал смотреть вслед уходящей Мэри, словно провожая её. Затем принялся за свою больную ногу. Он с трудом стянул с неё сапог, и стал рассматривать многострадальный палец, который был увеличен вдвое против большого пальца на другой ноге. За день воспаление усилилось, сустав ныл и пульсировал всю ночь, мешая спать. Но больше всего Джона волновало понимание того, что завтра его нога не влезет в сапог… И как же тогда он выкопает клубни цветов, как увидит свою Мэри…
Агония презирает все секреты
Утро следующего дня оказалось таким же беспокойным для Вильяма, как и предыдущие несколько дней. Он с тревогой взирал на своего пациента, не зная, как облегчить его страдания. Время проведения операции было давно упущено, и любое хирургическое вмешательство сейчас привело бы к неминуемой смерти. Этот человек пребывал в страшных муках, и уже не возвращался в сознательное состояние. Обуреваемый приступами жалости и беспомощности, Вильям также был вынужден слушать, непрекращающие свою мелодию, далекие струнки души. На них играла любовь к Алисии. Он старался заглушить эти звуки в своем сердце, грубо обрывая их напев в самом начале виртуозного исполнения. Но они звучали снова, настойчиво играя свою мелодию.
Он противился этому новому незнакомому ему, пусть светлому и великодушному, чувству. Что будет, если они познакомятся ближе?.. Разве могла Алисия испытывать настоящие чувства к нему? Разве заслужил он такое счастье? И разве она достойна именно этого? Вильям видел и чувствовал расположение к нему молодой девушки, но твердо решил не отвечать ей взаимностью. Он ничем не выдавал того, что уже прочел, адресованное ему, письмо. Всячески избегал встреч с ней и пресекал разговоры. Он стал вести себя сдержанно и отстраненно, и со стороны это выглядело грубо. Алисия была растеряна и подавлена. Но и Вильяму было не легче, ведь его сердце разрывалось на части.
Взор Вильяма был устремлен на человека, лежащего перед ним. Кто он? Кем он был, когда был здоров? В данный момент это было совсем не важно. Наверное, самый главный вопрос, на который Даниэлю предстоит ответить самому себе – хорошим он был человеком, или плохим? И можно ли так четко провести полосу между людьми… Не присуще ли зло всем? Видно, что его терзают какие-то муки… Второй день подряд с его пылающих губ срываются обрывки фраз о его сыне. Но что он мог сделать такому малышу? Ему, наверное, всего года четыре.