– Эти варвары еще более хитры и недоверчивы, чем испанцы. – Магон недовольно хмурил брови. – Но оставаться здесь более нельзя – Совет постоянно давит на меня, требуя идти на соединение с братом.
Месяц назад прибыло подкрепление из Карфагена – шесть тысяч пехотинцев, восемьсот всадников и семь слонов, – что стало полной неожиданностью для Магона: давненько Карфаген не баловал их такими подарками. Командир вновь прибывших войск, молодой весельчак Адонибал, не успев сойти с корабля, вручил полководцу письмо и беззлобно рассмеялся:
– Старцы брызгают слюной от злости, не понимая, почему ты сидишь здесь до сих пор.
– Их бы самих заставить договариваться с местными варварами, – огрызнулся Магон. – Пить вино в тени благоухающего гранатами перистиля и наслаждаться танцами молоденьких девушек, оголяющихся под звуки флейт, кимвал и тамбуринов – гораздо более увлекательное и безопасное занятие.
– Еще Ганнон и Гасдрубал Козленок велели передать, что если ты намерен задерживаться здесь и далее, то можешь сам себя распять на кресте в Лигурии – это будет для тебя менее болезненной казнью, чем та, которая последует в Карфагене за неповиновение Совету, – продолжал скалиться Адонибал. – Ничего личного, Магон. Я лишь выполняю приказ, – добавил он.
– Не бойся. Ты не разозлил меня, Адонибал. – Командующий слушал его вполуха, наблюдая, как солдаты высаживаются на берег. – Я не отношусь к этим угрозам серьезно. Мы, Баркиды, не из тех, кого можно подвергнуть наказанию с такой легкостью. Если бы это было возможно, то выжившие из ума старейшины затащили бы на крест нашего отца много лет назад. Как они его ненавидели! Сенаторы боятся нас – поэтому тявкают. Но тявкать – не кусать.
Адербал видел: Магон просто злорадствует. Ему тоже надоело торчать в Лигурии и хочется снова пройти по пути, который он уже проходил однажды с Ганнибалом. Если ему это удастся, то галлы снова поверят в силу карфагенского оружия и толпами повалят к нему.
И вот по истечении двух лет с момента прибытия в Северную Италию Магон двинулся в область инсубров. Эти племена Италийской Галлии, обитавшие в долине реки По, не так давно попали под власть Рима – около двадцати лет назад их покорили консулы Гай Фламиний и Марк Марцелл, – и надежды генерала навербовать среди них сторонников были вполне реалистичными.
Карфагеняне еще не знали, что над ними сгустились тучи: легионы претора Публия Квинктилия Вара и проконсула Марка Корнелия двинулись им навстречу. Римлян было больше, а это, с учетом римской организованности, было для Магона очень плохой новостью.
Они наткнулись на легионеров поздно вечером. Взволнованные лазутчики предстали перед генералом, наблюдавшим за переправой через небольшую реку, на берегу которой он собрался встать на ночь.
– Магон, они строят лагерь в трех милях отсюда! – Командир лазутчиков Сакарбал был очень молод, но отлично осознавал опасность, нависшую над ними. – Их много. Тысяч тридцать вместе с союзниками.
– Вы распознали штандарты и значки?
– Да, это преторские легионы – одиннадцатый и двенадцатый.
– Значит, проконсул еще далеко… – задумчиво произнес Магон.
– Возможно. Мы не видели значков тринадцатого и четырнадцатого легионов.
«Нужно дать бой рано на рассвете и успеть покончить с ними, пока не подошли солдаты проконсула, – думал Магон, глядя отсутствующим взглядом на Сакарбала. – Боги помогут мне отомстить за брата!»
Рано утром карфагеняне быстрым маршем двинулись к римскому лагерю. К удивлению Магона, римляне уже не спали. Оба легиона Квинктилия Вара, традиционно выстроившись манипулы в три шеренги, ощетинились копьями и напряженно ждали, когда расстояние между ними и врагом уменьшиться до двухсот шагов.
Ранние солнечные лучи восходящего солнца были не столь яркими, и лишь посеребренные шлемы центурионов отражали их слабый свет. Еще не было того сверкания доспехов, который пугал врага, указывая на обилие металла, и неподвижные легионы выглядели безжизненными. Только султаны и плюмажи, шевелящиеся от сильного ветра, казалось, жили своей особой жизнью и угрожали издали, напоминая о том, что при приближении к ним их владельцы внезапно оживут и превратятся в машину смерти, действующую быстро и неотвратимо.
Военные трибуны Марк Косконий и Марк Мевий пристально наблюдали за пунийцами. Римлян не покидало чувство, что этот день станет для них последним. Претор оставил им двенадцатый легион, возглавив конницу, на которую возлагал большие надежды.
– Хорошо идут! – сказал Косконий стоящему рядом центуриону Терцию Клавсу. – Заметно, что офицеры Магона неплохо поднатаскали их за последние два года.