— Не понимаю, о чем вы говорите.
— Ох, и дождется она когда-нибудь, — ничуть не поверила его честному взгляду леди Иола. И обиженно засопела, когда принц и ее муж рассмеялись то ли над ней, то ли над ее грозным обещанием.
— Ты-то чего смеешься? — рявкнула женщина, ткнув мужа локтем в бок. Тот охнул, потер ушибленное ребро, но обижаться на супругу не стал. Да и не мог он. Разве можно обижаться на собственную душу?
Принц заметил, как нежно Лазариэль посмотрел на Иолу, ласково погладил плечико, а она вдруг повернулась к нему, улыбнулась одними глазами, и возникло чудо. Дэйтон так редко видел это — истинную любовь, когда годы делают ее лишь крепче, когда двое срастаются между собой характерами, горестями и радостями, жизнями, когда дыхание становится одним на двоих, и им даже не надо прикасаться, а ты совершенно четко понимаешь, что они созданы друг для друга. Как бы далеко не находились один от другого, их связывают сотни толстых нитей, которые даже смерть не сможет разорвать.
Он видел подобное чудо лишь дважды: у Лазариэля и Иолы, и у отца с Мэл. И смертельно завидовал им. Так отчаянно завидовал, что становилось больно там, где билось его замороженное сердце. Сейчас, как никогда ему хотелось, чтобы Касс не ошиблась, чтобы в чужой, враждебной к полукровкам стране он нашел что-то похожее, то, что есть у этих двоих. А в следующее мгновение испугался и пожелал, чтобы этого никогда не случилось. Ведь если это произойдет, то он окажется связанным словом, данным отцу, своей совестью, долгом, честью. Нет, лучше так, чем разрываться между любовью к семье и к той, кого он даже не знал. Единственное, на что надеялся, что почти незнакомая Клементина Парс, которую отец выбрал для него, окажется той самой любовью, что напророчила Касс. Впрочем… Судьба никогда не баловала его удачей, и принц подозревал, что и на этот раз злодейка снова не расщедрится.
— Отец придет с тобой проститься? — спросила Иола, вырывая Дэйтона из омута грустных дум.
— Нет, — отозвался он, заталкивая вглубь сердца мечты, страхи и сомнения. — Мы уже попрощались.
— Ну что ж. Тогда дождемся твоих спутников и приступим.
— Да. Ведь ждать осталось совсем не долго, задумчиво ответил Солнечный принц.
* * *
— Ну, как ты цыпленок? — выдохнул дедуля Парс мне в волосы. Объятия слегка затянулись, но я не возражала.
— Все хорошо, — заверила его, но явно не убедила.
— Измучил тебя этот изверг?
Еще как. Всю душу вывернул. Только вряд ли он имел в виду того, о ком я сейчас подумала.
— Парс, я запретил тебе переступать порог моих владений! — взревел дед Агеэра, едва завидев, как мы с дедулей спускаемся по лестнице.
Признаться, я тоже удивилась появлению дедули на пороге своей комнаты. Ведь оба моих деда не просто недолюбливали друг друга, они открыто враждовали, а я нередко оказывалась между двух огней. Помню, в бытность мою не слишком послушным ребенком дед Агеэра часто наказывал меня, не давая видеться с дедулей.
В свете недавних событий все изменилось, и сейчас я могла без всякого страха, просто назло пригласить дедушку на ужин, но, подумав, решила не искушать судьбу. Каким бы терпеливым не был дед Агеэра, но терпение его не безгранично. Впрочем, дедуля Парс не нуждался в моей защите и прекрасно мог постоять за себя. В чем я и убедилась, как только услышала:
— Да нужны мне твои владения! Владения — одно название. В моем склепе и то поприятнее будет.
Да, дедуля слегка преувеличил, и сам того не зная, обидел нашего нового управляющего. Я извинюсь перед ним, может быть, попозже. А пока…
— Агеэра — ты мрачный и угрюмый самодур, и дом у тебя такой же. Идем, цыпленок, я вижу, как твоя прекрасная светлая аура затухает в этом склепе.
— Клементина! Я запрещаю тебе выходить из дома с этим типом!
— Агеэра, за рамки не выходи. Клементина пока еще находится под защитой Огненного Дома, и твои запреты на ее перемещения не распространяются.
— Пока она находится в моем доме, я решаю, куда она ходит и что делает.
— Да не вопрос, — весело хмыкнул дедуля Парс. — Цыпленок, ступай наверх, собери свои вещи, поживешь до бала в моем доме.
— Ты не имеешь права! — взревел дед Агеэра.