Петя вылез в окно, закрыл створки, отвязал Дыша, и все трое пошли вдоль улицы. У входа в ригу их ждал Миша.
— Бабка спит, — предупредил он.
Петя подошел к углу канавы, пытаясь нащупать железный прут. Его не оказалось.
— Где прут? — обратился он к Мише.
— Здесь должен быть, я не брал его.
Однако прута не нашли. Его забрал кто-то другой.
Петя сердито упрекнул Мишу:
— Прозевал, эх, ты!
Пустили Дыша по следам неизвестного ночного посетителя. Пес обнюхал следы и порывисто бросился в ночную тьму. Петя и Ваня едва успевали идти за ним. Неожиданно в этой спешке они потеряли ориентировку. Куда вел след? Впереди зачернело строение. Вышли на дорогу. Узнали: своя деревня. Дыш вел по улице, на середине свернул вправо. Подошли в упор к стене дома колхозного кузнеца, Мишиного деда, Сергея Валдайцева. Дыш вскочил на крыльцо и лапами стал царапаться в дверь.
Вот так штука, — вырвалось у ребят. С трудом успокоили Дыша, осмотрелись, прислушались. Кругом тишина. Сошли с крыльца. Ваня наступил на что-то мягкое, поднял.
— Петь, — шепнул он, — резиновый сапог!
— Дыш, ищи! — приказал Петя.
Дыш обнюхал сапог и неожиданно для ребят вырвался и с лаем помчался назад по улице. Задержать его было невозможно. Ребята побежали прямо на лай собаки, но за деревней он прекратился. Остановились.
— Или догнал, или сбился, — едва выговорил запыхавшийся Петя. Большая дорога с этого места разветвлялась на три поменьше — на Горицы, Красные Сады и к риге. Куда идти? Вдруг через поле, со стороны Красных Садов, донесся далекий лай. Пробежали шагов триста, прислушались. Лаял Дыш, но в стороне от дороги. Побежали напрямик — через кустарник, овсы. Лай все ближе и ближе. Вот берег реки Дубенки. Дыш стоял на берегу и то скулил, то отрывисто, с хрипом лаял. Листья кувшинок скрыли воду от берега до берега, правее разлился широкий плес.
— Через Дубенку перемахнул. Дыш, айда!
Пес послушно переплыл речку. Но на противоположном берегу он не учуял следов. Ребята сбросили одежду и тоже переплыли на другой берег, прошли с собакой вверх и вниз на сотни метров — преследуемый как в воду канул.
Обескураженные Петя и Ваня уже на восходе солнца возвращались в деревню. За ними, виновато оглядываясь назад, шел мокрый и грязный Дыш.
Ребята подошли к деревне, а в это время, немного ниже места, где они перебирались на другой берег Дубровки, качнулась застрявшая еще в половодье вершина ели и из-под нее показалась человеческая голова; она медленно повернулась в одну сторону, в другую и поднялась выше. Скоро из воды вылез на берег человек и шагнул в ивняк. Убедившись, что здесь его никто не увидит, он свернул кольцом резиновую трубку и положил ее в карман, снял одежду, выжал из нее воду и, осматриваясь, через кустарник зашагал к Горицам.
Между тем ребята, проходя мимо дома Валдайцевых, нашли оба оставленных сапога. Они были почти новые. Чьи? Куда их спрятать? Оставить на крыльце? Нет! Нужно выждать. Петя отнес их на свой огород и спрятал в картофельной ботве.
Скоро к нему зашел Илюша, узнавший о ночном происшествии от Вани. Илюша взял правый сапог, прошел с ним по следу ночного „гостя“ от деревни до реки и в ряде мест на сырой еще глине рядом со следом сделал оттиск подошвы сапога — он соответствовал размерам и форме следа — неизвестный был в найденных ребятами сапогах, но… если в Горицах в следах Кривоносенко вдавлена правая внутренняя сторона, то в этих следах — левая. Ясно, что к овину подходил не Кривоносенко, а кто-то другой. Когда Илюша рассказал об этом Пете, тот задумался.
— Все-таки нужно узнать, где был Кривоносенко ночью. Я пошлю в Горицы Сеню, а ты зайди к Валдайцевым, присмотрись к обуви — она у них всегда под верстаком в сенях, когда не на ногах. Зайди к деду в кузницу, посмотри, во что он обут. Смекай — он купил новые сапоги с месяц назад, мне Миша говорил.
Вечером Илюша доложил Пете о результатах своей проверки.
— Открыла дверь бабка, заворчала на меня, что помешал ей спать после ночного дежурства. Вхожу в дом. Деда нет, Миша спит. Я говорю бабке, мол, иголка с ниткой нужна. Оторвалась пуговица, — говорю ей, — когда проходил мимо, и прошу ее не входить в сени, пока не пришью. Она догадалась, где оторвалась пуговица, махнула рукой и ушла в чулан. Я — в сени. Все осмотрел. Обувь — рвань старая. Заглянул во двор и… обомлел, честное слово! Прямо над головой под застрехой железный прут с коловоротным конусом, а на нем еще сырая глина. Хотел стащить прут, да не удалось. Какая-то прохожая старушка расселась на крыльце, потом к ней вышла бабка, и я отдал ей иголку.