Жилец же вел себя скромно. Он подсказал правлению, что и в летнее страдное время можно заниматься строительством: риги и амбары ремонтировать, построить крытый ток. Назначили его бригадиром плотничьей бригады. Нечкин сходил к директору школы Ивану Петровичу и получил его согласие использовать на летних работах ребят-старшеклассников. Петя был поставлен во главе подсобного звена: ребята заготовляли жерди, подвозили строительный материал, вязали пучки соломы для крыши и выполняли другие посильные работы.
Как-то Петина мать наступила босой ногой на ржавый гвоздь, но из-за спешки в работе не обратила на это особого внимания. Через несколько дней нога сильно покраснела и опухла. Анну свезли в больницу. Петя и Нечкин два дня питались всухомятку, а потом сами стали варить себе пищу. Понемногу они привыкли друг к другу. Совместный труд, совместные заботы по домашним делам сблизили их. Нечкин шутил с Петей, проявлял заботу о нем. А один случай даже вызвал у Пети симпатию к своему постояльцу
Колхозники Дубровки давно уже не ходили в церковь, свадьбы, крестины и поминки по церковным обрядам не справляли, но по традиции праздновали пасху, рождество и некоторые другие религиозные праздники. Летом отмечали „явление святой Марии“ под названием „Дубровской“, при этом прекращалась работа на два-три дня. Готовились и на этот раз праздновать „Дубровскую“. Это был какой-то местный религиозный „праздник“, который приходился на начало августа, когда сенокос еще не был закончен, а уже шла уборка хлебов.
Погода установилась сухая, солнечная. Травы старели, хлеба созревали быстро, каждый час дорог был в такую пору.
Нечкин и Кривоносенко первыми объявили войну этому празднику. По их настоянию, правление провело бригадные собрания, на которых колхозники постановили: всем выйти на работу в дни „праздника“.
В дубровской бригаде Нечкин выступил с горячим призывом не поддаваться религиозному дурману и с удвоенной энергией в этот день поработать на полях.
От сердца сказанные слова Нечкина, его призыв честно трудиться на благо колхозников, взволновали Петю. Ему хотелось выйти к столу и так же смело выступить с призывом работать.
Когда строительный материал был подготовлен, плотники решили отремонтировать в первую очередь ригу в дубровской бригаде. Председатель колхоза, счетовод и Нечкин весь вечер подсчитывали, сколько трудодней и материала потребуется для ремонта.
Нечкин предложил перенести овин с теперешнего места на другое, более возвышенное и сухое, где он стоял до войны, так как яма овина была заполнена водой.
Председатель категорически отверг его предложение:
— Нельзя, Иван Сергеевич.
Нечкин недоуменно пожал плечами.
— Сама обстановка говорит, что старое место лучше, там было, говорите, сухо, а здесь заливает подпочвенная вода.
— Лучше, но оставим этот разговор.
— Почему же? — допытывался Нечкин. — Надо делать то, что лучше, полезнее.
Председатель вспыхнул и резко ответил:
— В старой яме зарыты эсэсовцы.
— Это когда же?
— В сентябре сорок третьего. Кроме того, там много железного лома, некогда с ним возиться.
— И много их там, трупов-то?
— Полковник, два майора, еще кто-то — так говорили бабы. Я сам в это время был на фронте.
В глазах Нечкина вспыхнул огонек радости.
— Это добро нетрудно откопать и выбросить, а лом любой завод вывезет, завтра же пошлю письмо в область, все равно нужно расширять ригу.
— Об этом давно заявлено, да все не едут. Небось и трупы воняют. Тронешь — из риги сбежишь. Я помню, это было еще до войны, на кладбище рыли могилу, натолкнулись на гроб, приподняли крышку, а оттуда таким ядом обдало, что землекопов пришлось вытаскивать и приводить в чувство. По рассказам, мертвец был захоронен лет пятнадцать назад…
Нечкин махнул рукой, выражая сомнение.
— Давайте все же перенесем овин на старое место, — убеждал он, — примем меры предосторожности на всякий случай, если выкопаем трупы.
— Нет, — возразил председатель, — на будущий год овин подрубим венцов на пять, а яму совсем зароем.
Нечкин пришел домой поздно. Петя уже поужинал и лег спать. Нечкин заглянул в чулан, где спал Петя, подошел к нему и тронул за плечо:
— Вставай ужинать.
— Я уже покушал, Иван Сергеевич, кушайте сами.
Нечкин начал рассказывать Пете о своем споре с председателем правления колхоза, упрекал его, что он не думает о будущем колхоза и труслив, как заяц. Он говорил еще о чем-то другом, но Петя задремал и не слышал, что дальше говорил Нечкин.