Из мира сновидений меня вырвал громкий стук в окно. Я не сразу сообразил, в чём дело, и поначалу думал, что начался град, но когда интервалы и сила ударов начали меняться, мне стало не по себе. Повернуться к окну, пересилив себя, и посмотреть на незваного стукача было непозволительной роскошью, актом великой силы духа, которой в тот момент у меня совсем не было.
«Знаю, — холодной стрелой ужаса пронзила меня шальная мысль. — Я сейчас повернусь, а оно не снаружи, а внутри! Я читал о таком…»
И чем дольше я лежал неподвижно, тем активнее будоражащие кровь мыслишки хлестали меня своими миниатюрными кнутами, загоняя в какую-то незримую клетку, в которой любой здравомыслящий человек теряет драгоценный рассудок.
Тук-тук… тук-тук-тук.
«Колдунья! — врезалось мне в мозг. — Точно, стучит!»
— Сёма, — прошептал я, не шевелясь. — Сёма, ты спишь?
В комнате кто-то тяжело выдохнул. Мои плечи дёрнулись, а спина слегка прогнулась от неожиданности.
Стуков больше не было.
«Правда, внутри стояло… — Я зажмурился и затаил дыхание. — Ждёт, пока обернусь. Знает теперь, что не сплю…»
Ноги мои дрожали, руки до боли сжимали колючее одеяло, а челюсть сводило судорогой, но я не смел оборачиваться.
То, что стояло около окна, вздохнуло ещё раз и направилось в мою сторону, шаркая босыми ногами по пыльному ковру. Каждый его шаг отдавался эхом и невыносимой болью в моей голове. Жажда сводила меня с ума, во рту пересохло, стало тяжело дышать, к горлу подступил кашель.
Оно приблизилось к кровати, опёрлось двумя руками на её край и наклонило свою голову к моему уху. Каждая мышца моего тела напряглась в тот момент, когда неведомая тварь раскрыла свою зловонную пасть, с хрипом набрала в грудь побольше воздуха и, мерзко хлюпая языком, прошептала мне прямо на ухо:
— Нет, не сплю.
Я похолодел, грязно выругался, подскочил и с силой оттолкнул Тюльпана от себя. Он шлёпнулся на пол и захохотал.
— А не надо было меня бабкой пугать, — утирая слёзы от смеха, говорил он.
Мне нечего было ему ответить, я затаил страшную обиду и даже за завтраком на следующее утро не проронил ни слова.
Жутковатый дом, куда мы пришли на похороны, стоял на полупустом участке меж двух красивых хозяйств.
— Летом тут всё в сорняке, — сказал мне Тюльпан, когда мы вошли в распахнутую покосившуюся калитку. — Убирать некому, бабка вся скрюченная, сейчас увидишь, а дочь, знаешь же, немного стукнутая была. — Оказавшись на скрипучих деревянных ступенях крыльца, он вдруг рассмеялся, но сию же секунду сконфузился, опомнившись, где находится, и громко откашлялся. — Прикинь, прямо тут стояла голая, звала меня зайти, кричала, что на стол залез чёрт и пугает её.
Меня позабавил конфуз Тюльпана, я немного позлорадствовал про себя и простил его за ночную выходку.
Двор действительно был запущен. Из деревьев — только сливы. На углу возле забора стоял уличный туалет, с трёх сторон обитый мшистым шифером. Около крыльца из земли прорастали два ржавых металлических столбика, бывшие когда-то ножками лавочки. На один из них опиралась длинная сырая доска с христианским крестом, начерченным мелом.
Внутри дом тоже оставлял желать лучшего. В тускло освещённых сенях было душно, пахло ладаном; пол скрипел под ногами, стены, драпированные дырявыми тканями со стёршимся рисунком, казались мягкими и непрочными, а серый потолок с грязными жёлтыми пятнами нависал над нами, точно растянутая хозяйственная тряпка.
Из кухни, прикрытой жалким подобием двери — фанерой с ручкой, — вышла сгорбившаяся старая женщина в чёрном платке. Она подняла на нас стеклянные глаза с морщинистыми пожелтевшими веками, прищурилась и, не разглядев гостей, подалась немного вперёд, показав нам своё обтянутое дряхлой кожей лицо, впалые щёки и сухие потрескавшиеся губы. Старуха подняла согнутую в локте руку и указала пальцем на комнату с покойницей.
Меня удивил гроб, вернее сказать, его подобие, стоявшее около двух заколоченных окон. Девушка весьма обычной, но не лишённой какого-то милого очарования внешности, лежала в ящике, наскоро сколоченном из пяти сырых досок разного размера. А дощечка с крестом, которую я заметил на улице, видимо, была крышкой.
Стоя в абсолютной тишине при свете двух тоненьких церковных свечей и единственной тусклой лампочки, висящей на чёрных проводах, мы внимательно разглядывали покойницу. У неё были невероятно узкие плечи и низкий рост, раз она помещалась в столь крошечный по сравнению со стандартными гробами ящик. Её, одетую в чёрное ситцевое платьице, укрыли белым саваном, оставив на виду лишь бледные маленькие ручки с посиневшими ноготками и голову, которая лежала на сложенном в несколько раз байковом одеяле. Эта картина навеяла на мою душу ужасную тоску, меня обуяло чувство кошмарной вселенской безысходности, точно сам ангел смерти спустился с небес и жалобно простонал мне на ухо дату моей кончины.