— Отойди к двери, — шепнул Тюльпан, чем заставил меня вздрогнуть. — Смотри, чтоб бабка не пришла.
Я поглядел на него исподлобья, нахмурившись. Мне казалось, что он снова задумал сотворить что-то ужасно неправильное, чтобы в очередной раз подтвердить своё природное позёрство, но Тюльпан был вполне серьёзен и немного взволнован.
— Пожалуйста, — попросил он, качнув головой. — Проверю, пока народ не собрался.
Его просьба была исполнена, и пока я стоял у двери, карауля мать покойной, Тюльпан робко запустил руку в ящик и, как он рассказал мне позже, ощупал предплечье девушки, однако их он не нашёл, то есть кисти торчали из платья, но остальная часть руки отсутствовала. Спустя полминуты он испуганно отпрянул от ящика и уставился на меня, словно желая передать свои эмоции через зрительный контакт.
В сенях тем временем появился новый гость, это пришёл низенький дед с густыми чёрными бровями и пухлым лицом, похожим на жабье. Он откланялся старухе и, утирая пот с изрезанного морщинами лба, направился в комнату. Мы вышли ему навстречу и, обменявшись рукопожатиями, поспешили покинуть дом до прибытия остальных желающих.
— У неё запястья пришиты к платью, — шепнул мне Тюльпан, когда мы вышли за калитку и присели на лавочку около соседнего дома. — Я слышал, что кости тоже продают. На протезы там или ещё куда, может быть, бабка её того… Всю решила продать?
— И с крестом на крышке хоронит, — сыронизировал я.
— Чёрт! — Тюльпан хлопнул себя по лбу. — Как я не понял! Ты видел ящик?
— Видел.
— Какой он?
— Какой… Сырой, маленький, пахнет не очень…
— Самодельный! — перебил меня Тюльпан. Он не мог спокойно сидеть на месте, тревожно ёрзал, потирая руками дрожащие колени.
— Сёма? — Я положил руку ему на плечо. Оно тоже дрожало.
— Топ-топ-топ… — шептал он, — кто-кто-кто… Где же взять мне яства?.. Я думал, что буду, как Шерлок, — ещё тише протараторил он. — Но меня, кажись, обыграли.
— Да кто обыграл-то, мистификатор? — сорвался я, вновь негодуя от его манеры недоговаривать.
— Пошли, — кивнул Тюльпан на покосившуюся калитку и чуть ли не бегом двинулся к ней.
Мне оставалось лишь поспевать следом. Когда мы вновь очутились в сенях, я решил, что Тюльпан поведёт меня к гробу, но он свернул в кухню и негромко, вежливо, даже чересчур наиграно, спросил у старухи:
— Баб Лида, а чем поминать-то будем?
— Рисом… — прохрипела та ему в ответ. — Кутья будет, отбивные, котлеты… — она гремела посудой, поэтому я не расслышал названия всех поминальных блюд, но могу точно заверить, что все они были из мяса.
— А рыбки не будет? — любезно поинтересовался Тюльпан. Он еле стоял на ногах, опираясь рукой о дверной косяк. Я заметил выступившие на его бледнеющей кисти красные костяшки и толстые голубые вены.
— Откуда… — вздохнула бабка.
Тюльпан схватился за рубашку в области груди. Ни проронив не слова, он выскочил на улицу и припустил к своему дому. Прежде чем побежать за ним, я украдкой заглянул на кухню. Хозяйка рылась в небольшом шкафчике и не обращала на меня никакого внимания. За потрёпанной грязной шторкой по мою правую руку пряталась ржавая ванна. Я приподнялся на носочки и увидел, что внутри неё стоит чугунный тазик с окровавленными кусками свежего мяса.
Путь оттуда до дома Тюльпана занял у меня меньше минуты. Клянусь, что тогда я убегал быстрее него.
На похороны мы не пошли, как и не соизволили явиться на поминки. Весь день до самой поздней ночи Тюльпана рвало и лихорадило, он бился в истерике, то подскакивая, чтобы схватить помойное ведро, то забиваясь в угол кровати, где, укутавшись в одеяло, тихонько постанывал и что-то бубнил себе под нос; я расслышал слова из «Отче наш» и других молитв. Пить свои таблетки он отказался, тогда я сходил на веранду и принёс Тюльпану стакан с коньяком. Он выпил, и вскоре его истерика закончилась.
Проснувшись утром, я не обнаружил Тюльпана в доме. Выбежал в сад и окаменел от испуга: мой друг висел в петле на суку старого дуба. Захлёбываясь слезами, я вернулся в дом и обнаружил на веранде клетчатый тетрадный лист с предсмертными рассуждениями Тюльпана:
«Не стоит заходить в сад, — писал он, — там на дубе буду висеть я. Петля уже давно ждала моего решения.
Не пугайся и не думай обо мне плохо, это не поступок слабака и не расплата за грехи, это просто смерть, ибо я умер ещё тогда вечером, когда положил себе в рот кусок шашлыка. Я думаю, ты сам обо всём догадался. Она никогда не была такой маленькой, я видел её обнажённую совсем недавно и клянусь тебе, несмотря на аккуратное худое лицо, эта девушка была пышной и никак не влезла бы в маленький ящик, в котором её вчера утром закопали в землю.