Прощаться решили в канун свадьбы. Времени для подготовки было достаточно — почти две недели. Ну что ж, пусть готовятся. А мы с Павлушей сели на велосипеды и рванули в сторону Волчьего леса. Хотя это уже было и не так интересно, но мы должны были все же прочесть, что там написали эти «трое неизвестных», эти «Г.П.Г.».
В лесу возле дота было тихо и торжественно. Нам не хотелось нарушать эту тишину. Невольно мы пытались ступать бесшумно. Павлуша засунул руку в расщелину над амбразурой и вытащил сверток: в прозрачный полиэтиленовый пакет была завернута какая-то бумага. Павлуша развернул, и я сразу узнал почерк — четкий с наклоном в левую сторону, каждая буковка отдельно (почерк старшего лейтенанта Пайчадзе).
Мы сели на холодную замшелую каменную глыбу, обнялись за плечи, и начали молча читать.
Дорогие друзья! Ява и Павлуша!
Это очень-очень хорошо, что вы помирились. Наша тайна теперь не нужна. Поскольку все это задумывалось для того, чтобы вас помирить. И мы надеемся, что вы не обидитесь на нас за это. Мы хотим от всего сердца пожелать, чтобы свою дружбу вы пронесли через всю жизнь. Священное это дело — дружба. Наисвятейшее из самых чистых чувств в мире. И самое чистое оно в детстве. Берегите его и уважайте! Потому что вернейшие и лучшие друзья в мире — это друзья детства. Тот, кто на всю жизнь сохранит друга детства, счастливый человек! А кто не сохранит, тому будет очень горько. Потому что детство не повторяется… И проживет он всю свою жизнь без дружбы. И будет она безрадостной, хотя, может, и долгой. Потому что не почувствует он себя настоящим человеком. Ведь настоящим Человеком становишься только тогда, когда что-то делаешь для друга.
Помните об этом, ребята!
Пусть ваша дружба будет крепкая, как эти каменные глыбы дота, которые словно памятник настоящей солдатской дружбе, дружбе до последней капли крови…
Г. П. Г.
Мы уже давно прочитали это письмо, но все еще сидели не двигаясь и молчали. И так, как тогда, на чердаке у бабки Мокрины, когда Павлуша вытащил меня из воды, я вдруг почувствовал безумную, горячую радость от того, что он рядом, он мой друг, что мы помирились.
Неужели я мог быть с ним в ссоре? И не разговаривать! И проходить мимо него, словно незнакомый!
Бессмыслица какая-то!
Но… неужели это Гребенючка писала это письмо?
Не укладывалось в голове! Хоть убей!
Извините, но я еще не мог привыкнуть к мысли, что Гребенючка — и вдруг хорошая! Это только в книжках так бывает, что герой только р-р-раз! И мгновенно переворачивается на сто восемьдесят градусов: из плохого делается хорошим, из хорошего плохим, кого ненавидели, сразу начинают любить и наоборот.
Я так сразу не могу.
Я буду постепенно.
Мне надо привыкнуть.
Конечно, письма писала не Гребенючка, а Галина Сидоровна. Ну, писал в буквальном смысле Пайчадзе, но придумывала, диктовала Галина Сидоровна. Он бы так не написал, хотя бы потому, что он языка не знает.
Оказывается, что Галина Сидоровна и тот разговор со мной по телефону ему написала, он читал его с бумажки (поэтому и медленно, чтобы акцент сбить). Вообще, они думали, что все будет очень легко и просто, что они немножко поводят нас за нос с этими загадочными инструкциями, заставят делать тайно друг от друга одну и ту же работу (потому и на разное время назначали!), а затем столкнуть нас носами и заставить помириться.
Предполагалось, что мы будем по очереди раскапывать и расчищать дот, чтобы потом на его месте создать музей боевой славы. Пайчадзе заранее даже маленькую саперную лопатку здесь спрятал. Но вышло все не так, как хотелось и намечалось.
Неожиданно, после того как Пайчадзе уже вручил мне и Павлуше письма, были объявлены по тревоге военные учения.
В армии, оказывается, всегда так: никто ничего не знает, ни солдаты, ни офицеры, и вдруг тревога — боевая готовность номер один! И все! А что, это верно — армия ежеминутно должна быть готова к бою.
Хорошо хоть Пайчадзе со своим подразделением остался в лагере — «в охранении».
Тогда Галина Сидоровна сказала ему:
«Делай теперь, что хочешь, но чтобы ребята мои зря не волновались и не переживали!»
Поэтому он вечером после встречи с нами возле дота ездил к ней отчитываться, а я его в саду и углядел и наделал шуму (правда, он переждал в кустах и потом все же встретился с ней).