— Родди! Ну выброси из головы сплетни и россказни про Кармел, попробуй поверить, что она была преданной, доброй и любящей. Разве ты сам этого не чувствуешь?
— На картине «Рассвет» лицо у нее привлекательное, — вынужден был признать я.
— И таким же милым было лицо, являвшееся мне в моей комнате. Мне приятно было на него смотреть. А отец Энсон? Он ведь знал Кармел и тоже хорошо к ней относится.
— Да, пожалуй.
— И вспомни ее плач — голос всегда жалобный, нежный, разве нет?
Да, возразить было нечего; более того, я вспомнил, каким голосом говорила Памела, когда находилась в трансе, она произносила ласковые слова удивительно нежным и мягким голосом. Но куда гнет сестра, не понимал я, чего ради так настаивает на своем?
— Вспомни, как она страдала! Представь себе ее в Испании: юная, влюбленная без памяти, и ведь ее любили в ответ! Мередит сделал ее счастливой. И вдруг явилась Мери — англичанка до мозга костей, холодная, красивая, к тому же имеющая деньги и дом. Подозреваю, что Мередит к тому времени уже тяготился жизнью бродяги. И женился на Мери. Кармел, наверно, была потрясена. Но простила его. Чтобы не расставаться с любимым, она идет к Мери в служанки. Думаю, что она хотела блюсти себя и служить Мередиту только натурщицей. Но он снова соблазнил ее. А потом у нее отняли ее обожаемое дитя, и когда она вернулась…
— Памела, опомнись! — Я застыл на месте, в мозгу у меня все перевернулось. — Ради Бога! Что ты стараешься мне внушить? Чье дитя? Какое дитя? Стелла? Стелла — дочка Кармел?
— Конечно, Родди, неужели ты сам не понимаешь?
Я пытался собраться с мыслями, но не мог. Больше ничего не понимал — ни про Стеллу, ни про Мери, ни про Кармел. Все наши построения рушились. Я сознавал только одно — за окном мрачно завывает ветер, по стеклянной крыше оранжереи барабанит дождь, а Стелла далеко в Бристоле. Я подбросил дров в камин и, сев на скамеечку, стал соображать. Можно было выдвинуть множество доводов, доказывающих, что Памела ошибается.
— Мисс Холлоуэй это разнюхала бы, — начал я, — и уж не стала бы десять лет возиться с дочкой Кармел.
— Еще как стала бы! За «колоссальное жалованье»! Но не думаю, что она догадывалась.
— Она же была с ними в Париже.
— Когда она приехала, ребенка уже отняли от груди, а до нее со Стеллой были только Кармел и Мери.
— Господи Боже! А отец Энсон знает?
— Кармел могла признаться ему на исповеди, что у нее есть ребенок, но, конечно, не сказала, что отец ребенка — Мередит. Не знаю. Не думаю, что все эти годы он подозревал что-нибудь, но уверена, что сегодня догадался.
— Потому-то и забеспокоился о Стелле.
— Да.
Я долго молчал, обдумывая услышанное. Памела снова зажгла спиртовку, чтобы согреть кофе и, как кошка, уютно и безмятежно свернулась в кресле. Можно было подумать, что все наши задачи уже решены. Дождь стих, но ветер завывал так же громко. Выло уже поздно. Памела сказала вдруг:
— Если на лестнице все в порядке, я хочу попробовать одну штуку. Давай поставим там керосиновую печку, посмотрим, может быть, она не даст распространяться холоду? Выгляни, как там?
Я поднялся по лестнице. Ни тумана, ни холода. Где-то слышались как бы тихие стоны, но, пожалуй, это был ветер. Я вернулся в гостиную и доложил Памеле, что все спокойно. Она вышла, и я остался один.
Как мне хотелось поверить в ее версию! Она меня вполне устраивала. Если мать Стеллы — не Мери Мередит, значит, Стелла ничего не унаследовала от этой «святой», и некоторая ее скованность и сдержанность — плод воспитания. Если в ней течет горячая, бурная южная кровь… Я снова посмотрел на картину под названием «Рассвет». Изображенное на ней лицо дышало очарованием, темные глаза светились любовью и лаской. Мне вспомнилось, как Стелла, сидя на диване в комнате Памелы, метнула на меня такой же ласковый, хотя и застенчивый взгляд. В изгибе ее губ, в линии щек, скул было, пожалуй, сходство с портретом.
К тому времени, как вернулась Памела, я уже был в радужном настроении и стал подтрунивать над ее планами запугать привидение керосиновой печкой.
— Во всяком случае, печка уже греется, — весело ответила сестра. — Ну что, Родди, ты поверил мне?
Я не собирался сдаваться без боя и снова зашагал по комнате.
— Слишком смахивает на мелодраму, — объявил я. — Ни одна женщина не удочерит ребенка своего мужа, прижитого с другой. Все это слишком надуманно.
— Но Мери именно так всегда и поступала. Все ее поведение было надуманным.
— Что же ею двигало?