— Как что? Она жаждала удержать Мередита. Он уже томился, его снова манила Испания. Кармел его обожала, и он любил ребенка.
— И Мери решила перетянуть чашу весов в свою пользу? Памела, тебе пора писать мелодрамы!
— Выходит, всего этого не может быть только потому, что выглядит слишком драматично?
— Да нет, я тебе верю.
— Правда, Родди?
— Почти!
— Хорошо! Приступаем к кормлению зверей в зоопарке. Внимание! Перестань шагать взад-вперед, у меня в глазах рябит.
— Ну ладно, — сказал я, усаживаясь за кофейный столик напротив Памелы. — А сейчас, с твоего разрешения, я устрою тебе перекрестный допрос.
Памела засмеялась:
— Отбиваешь хлеб у бедного мистера Ингрема.
— Ну он-то свое возьмет. Итак, во-первых, репутация Мери. Не могла же она прослыть святой ни за что ни про что!
— Но кто ею восхищался? Сам подумай! Те, у кого была в этом потребность. Возьми хотя бы Джессепов и им подобных. Джессепам хотелось быть в наилучших отношениях с Мередитами, а потом они, наверно, чистосердечно восторгались красотой Мери, ее изящными манерами и ее повадками леди-благодетельницы. А что она действительно разыгрывала благодетельницу, я не сомневаюсь.
— Ага, значит, кое-какие добродетели ты все же за Мери признаешь?
— Все семь! Все ее убийственные достоинства, которыми она — холодная эгоистка — сама упивалась!
— Хорошо! Допустим, с Джессепами ясно, ну а мисс Холлоуэй, по-моему…
— Да мисс Холлоуэй — вторая Мери. Это птицы одного полета. Обе бредили своей драгоценной праведностью, а у самих не хватало даже обыкновенного человеческого тепла, не могли приласкать испуганного плачущего ребенка.
— Я вижу, история о плачущем ребенке мучает тебя, как кость в горле, — усмехнулся я.
— Еще бы! Потому-то я наконец и догадалась обо всем. Но давай продолжим. Что собой представляла мисс Холлоуэй, когда они познакомились? Какая-то блаженная, нахватавшаяся современных теорий, с большими амбициями, но без гроша за душой, без денег, которые можно было бы вложить в дело. А Мери разделяла ее дурацкие взгляды и к тому же имела деньги.
— Это я и сам понимаю.
— Ну так вот. Мисс Холлоуэй непременно нужно было любить Мери и восхищаться ею. Она даже сама себе не могла признаться, что присосалась к ней из-за денег, ей надо было иметь какое-то достойное и возвышенное объяснение для их союза. «Взаимная преданность»! Слыхали мы такое!
— Ты просто маленький циник.
— А ты — старый слепой скептик.
— Ну а как ты разделаешься с капитаном?
— Бедный старик! Все тот же случай, когда желаемое принимают за действительность.
— Ты думаешь, ему хотелось считать свою красавицу Мери совершенством?
— У него же, кроме нее, никого не было, и потом она вполне соответствовала его идеалам. В качестве ледяной девы она заслуживала всяческого восхищения.
— Уж не склонна ли ты предполагать, что этот мучающий нас холод связан с темпераментом призрака?
— Я в этом уверена.
— И ты хочешь сказать, что Мери рвется к мщению?
— Ничего подобного. Мери обожает прощать.
— Ну, портрет получился весьма неправдоподобный. Не слишком ли далеко тебя завела фантазия?
— Нет, Родди! Сам посуди — что мы знаем о Мери? Застав мужа с Кармел, она оставляет натурщицу в доме… Возможно, она даже хотела, чтобы эта связь продолжалась. А вспомни, как она поступила, когда Кармел в отчаянии вернулась сюда? Можешь представить, как Мери… Да зачем представлять, ты же это сам видел, как она, стоя на площадке, вперила взор в несчастную Кармел, а потом улыбнулась, сообразив, что надо делать. Не выгонять Кармел, Боже сохрани! Нет! Оставить ее в семье. Пусть себе Мередит рисует ее, пусть вдоволь наглядится на это изможденное лицо! И заметь — ведь именно Мери послала Кармел в мастерскую в тот последний вечер, чтобы несчастная увидела его картину. — Памела замолчала.
— Послушать тебя, так Мери просто чудовище.
— Любительница разрушать чужие судьбы вроде героини твоей пьесы Барбары.
— Постой! А ведь верно, какое совпадение!
— Не знаю, совпадение ли, что они похожи? Совпадение в другом — ты взялся писать нечто совершенно не сходное с твоими прежними вещами, именно здесь.
— Ты думаешь, на меня подействовала атмосфера дома?
— Кто знает… Но не будем отклоняться!
— Мы и не отклоняемся. Мери так же властолюбива, как Барбара, только она видит свою власть в ином.
— Барбару увлекает процесс душегубства, Мери — процесс последующего спасения. Вот и вся разница.
Кофе уже сварился и булькал, а мы не обращали на него внимания. Я налил себе и поднял чашку, как бокал с вином.