— Неужели это значит, что ничему из полученных на сеансе сведений верить нельзя?
Памела сокрушенно вздохнула:
— Не может быть!
— Нет, нет! — сочувственно ответил Ингрем, снова обретая свой обычный облик простого смертного. — Я хотел только подчеркнуть, что эти слова нельзя слепо принимать на веру и рассматривать как свидетельства.
— А холод вас тоже ни в чем не убедил?
— Только в одном — в мастерской обитают призраки.
— Ах так! А уверенности, что с одним из них мы разговаривали, у вас нет?
— В этом как раз я уверен. С моей точки зрения, самым интересным в нашем сеансе было повторение слова «ЛОЛО», а также то, что творилось со стаканом, когда карты разлетелись во все стороны Вот в этом случае, как мне кажется, призрак и проявил себя.
— А все остальное, по-вашему, было результатом самовнушения? — Я не мог скрыть разочарования.
Ингрему, видимо, было неприятно огорчать нас.
— Да нет, я этого не утверждаю. Я только прошу вас учитывать такую возможность.
Я вспомнил, что мы дважды брались за стакан в отсутствие Памелы, и оба раза он не двигался, но стоило ей приложить к нему пальцы, как он начинал бушевать.
— Это ты во всем виновата, — сказал я сестре. — Ставлю тебе на вид — твое подсознание плутует.
— Или восприимчивость обострена, — поправил меня Ингрем.
Памела оставалась серьезной:
— Боюсь, что так и есть. Я склонна «выдумывать», как выражается Лиззи. Наверно, лучше вам попробовать без меня. Только я бы хотела понаблюдать.
Ингрем поколебался, но потом нерешительно сказал:
— Телепатия обладает такими могучими возможностями…
— Понятно, — улыбнулась Памела. — Ну хорошо, я останусь здесь и допью шоколад, но вы уж, пожалуйста, недолго.
— Какая победа чревоугодия над любознательностью! — воскликнул я.
Ингрем улыбнулся, улыбка у него была славная — дружеская и ироничная.
— Нет, напротив, это — свидетельство подлинной научной объективности, — поправил он меня.
В мастерской стало гораздо холоднее, кривая температуры резко пошла вниз. Огонь в камине догорел. Мы с трудом заставили себя просидеть за столом пять минут, которые тянулись, как нам показалось, по меньшей мере полчаса. Но стакан и не думал шевелиться.
Макс сказал:
— Похоже, без Памелы не обойтись. И мы убрали пальцы.
— Да, — согласился Ингрем, вид у него стал озабоченный. — Хотя я подозреваю, — медленно продолжал он, когда мы спускались с лестницы, — что сегодня ей вообще больше не следует участвовать в сеансе.
— Вы считаете, что на движение стакана влияет ее подсознание? И боитесь этого вмешательства?
— Нет, — ответил он. — Скорей наоборот, я боюсь, как воспримет ваша сестра, если стакан не будет двигаться, то есть ее вмешательство не проявится.
Когда мы рассказали Памеле, что потерпели неудачу, она тут же выразила готовность продолжить сеанс.
— Мы же еще не задали самый важный вопрос, — объявила она.
Да, теперь, когда мы могли снестись с Мери, нам надо было узнать, разрешит ли она применить в «Утесе» экзорсизм? Она может подать нам знак. А узнав об ее решении, и Стелла согласится.
Однако Ингрему не хотелось снова браться за дело.
— Будет лучше, если мы все отдохнем, — сказал он.
Меня не покидало предчувствие, что эта ночь не пройдет спокойно, призрак непременно появится на лестнице. Я даже надеялся на это. Время от времени я выходил из комнаты проверить, все ли спокойно, и нарочно не зажигал на лестнице свет. По дому медленно распространялся холод.
Ингрем стал переписывать свои заметки на чистые листы нашего дневника. В сам дневник он еще не заглядывал.
— Если можно, я возьму его к себе и прочту утром, — попросил он.
Максу не давало покоя, что «ЛОЛО» — это имя «Лола», он утверждал, что наверняка здесь — ключ к разгадке.
Я напомнил им, что в этом доме в свое время скончалось немало людей, и спросил Ингрема, не думает ли он, что к нам пытается пробиться дух кого-то, кто умер очень давно. Он кивнул:
— Вполне возможно.
Памелу клонило в сон, глаза у нее слипались. Однако она подняла веки и пробормотала:
— А почему вообще вы решили, что «ЛОЛО» — это имя? А вдруг какой-то другой призрак не сумел донести до нас слово полностью? И это всего первые буквы?
Я только собрался сказать, что не знаю слова, которое начиналось бы с этих букв, как громкий вздох, прозвучавший совсем близко, заставил нас затаить дыхание. Вздох был долгий и горький. Он раздался снова, будто кто-то, безутешный, находился бок о бок с нами. Макс взглянул на меня, потом на Памелу. Мы молчали, нам хотелось посмотреть, что будет делать Ингрем. Он внимательно вслушивался, — потом, изрядно взволнованный, объявил: