Я так и стоял на крыльце, забыв вскрыть бандероль от Макса, когда из дома вышла Памела.
— Ну как ты спал? Я — прекрасно! — воскликнула она.
Я ответил, что тоже не жалуюсь, и вскрыл пакет. В бандероли лежало два толстых тома, и в каждом была закладка. Один том взяла Памела, я открыл второй и остолбенел.
Неужели это Кармел? Даже в юности она не могла так выглядеть — у нее должно было быть темное, дерзкое, наглое лицо. Однако под картиной стояла подпись «Левелин Мередит». Разумеется, он рисовал и других натурщиц, но девушка, запечатленная на картине, была укутана в шаль с бахромой, в волосах ее торчал высокий черепаховый гребень, а к груди она прижимала гвоздику. Картина называлась «Рассвет» Юная девушка на картине была веселой, с ямочками на щеках, на полуоткрытых губах играла смущенная наивная улыбка, в глазах светилась нежность. Картина изображала рассвет любви.
Отец Эпсон говорил, что Кармел была привлекательной, это я помнил, что у нее были блестящие глаза и веселая улыбка. Девушка же на картине была красавицей. И все-таки это Кармел, убеждал я себя ее гвоздика, ее шаль, гребень. Выходит, она превратилась в злобную ведьму из-за Мередита. Как же он этого достиг?
Памела молча склонилась над своим томом, и на лице ее было написано отвращение. Она протянула мне альбом со словами:
— Этот Мередит был сущий дьявол!
Фотография занимала целую страницу. Картина называлась «Натурщица». «Рассвет» был воспроизведен на ней в виде портрета, висящего на стене. Это было ловко придумано: юное лицо излучало красоту и счастье. А отвернувшись от портрета, на переднем плане в позе, исполненной отчаяния, сидела женщина — ее плечи и голова занимали почти весь холст. С первого взгляда зрителя поражал только контраст между беззаботной юностью и усталостью от жизни — оба лица, и девушки и женщины, были изображены в одном ракурсе, — а потом становилось понятно, что это одно и то же лицо. То же самое лицо, и оно вовсе не было старым! Лицо женщины все еще оставалось молодым, но какое же оно было изможденное, голодное, осунувшееся! Серая кожа обтягивала скулы — не лицо, а страшная карикатура. Убитая горем женщина была в том же наряде, что и девушка на картине, и рука ее так же лежала на груди — художник безжалостно изобразил крайнюю степень увядания.
Памела тихо сказала:
— Она безумно любила его, потому и вернулась сюда. Жить без него не могла, и вот как он обошелся с ней!
— Ну да, Мередит же сказал Мери: «Пусть она останется», — вспомнил я. — «Мне она нужна. Я кое-что придумал».
— Он писал эту картину, когда Кармел была тяжело больна. — Голос Памелы дрожал от негодования. — Разглядывал ее за столом и бегом бежал в мастерскую писать свою картину. Помнишь, мисс Холлоуэй слышала, как он насвистывает за работой. А потом, в тот последний вечер, вызвал Кармел и показал ей картину. Небось следил за ее лицом, пока себя рассматривала. Может, и закончить-то картину смог, только когда увидел, какое у нее было выражение. Он кончал писать, а она умирала.
— Он выставил, когда ее уже не было в живых, — заключил я.
Памела съежилась, она была подавлена. Я и сам чувствовал, что у меня тошнота подступает к горлу.
— Ничего удивительного, — с горечью сказала Памела, — что она решила броситься в пропасть! Ничего удивительного, что она замахнулась на Мери — его жену. И конечно, раз она умирала, ненавидя их обоих и мечтая о мести, ее душа не находит покоя.
— Теперь я понимаю, почему он сказал Мери: «Обещаю, что она сюда больше не вернется».
— И ошибся, — отозвалась Памела. — А как ты считаешь, что увидела тогда в зеркале Джудит? Она сказала: «Старуху, мертвую голову». Она решила, что видит себя в старости. А может, она видела Кармел, вот такую?
— Не знаю, что она видела, но думаю, в ту минуту она испытала то же самое, что испытала когда-то в этой же комнате Кармел, — ужас от сознания, что это — конец. Наверно, именно ощущение ужаса так и живет в мастерской.
— Кошмар!
Не отрываясь от картины, Памела тихо проговорила:
— «Смотрела вниз, будто в ад уставилась», как сказала Лиззи про женщину, которую увидела на площадке. Я подозреваю, что она видела не Мери, а Кармел, только у Кармел и глаза, и волосы темные.
Я задумался.
— Знаешь, вероятно, призрак полностью не материализовался, и Лиззи видела то же, что и я — туманное облако. Остальное дорисовало ее воображение.