— Спать, ребятки! Писаньки, чтобы рыбку ночью не словить, и в постельки. И тебя, замполит, тоже касается. Ну же, давай залпом!
Аверин поставил кружку на стол и встал.
— Нет, нет, ты выпей! Не пропадать же добру!
Аверин послушно выпил. В дверях он обернулся и увидел, как Семен лезет из-под стола со скомканными брюками.
— Держи, замполит! — весело крикнул карлик, размахнулся широко, но обманул —- не кинул.
Аверин вспомнил про пиджак и пальто. Словно подслушав его мысли, Вохромеев сказал Семену:
— Отдай ему галстук, а остальное может и туг повисеть. Что он, в пиджаке и брюках спать будет?.. — и зычно крикнул: — Ну, все в сборе? Или Еврипид опять в туалете застрял?! Три наряда вне очереди! Ха-ха-ха!
Тут же из темноты выпрыгнул запыхавшийся Еврипид и застыл с каменным лицом. Сторож бросил на него строгий взгляд и отпер решетку.
— Смазать надо, — вздохнул Диплодок Иваныч.
— Ни хера не надо, — обронил Вохромеев и пошел первым.
Аверин получил неожиданный толчок в спину, на плечо ему упал галстук. Он обернулся, но ничего не увидел — фонарь в руках Вохромеева маячил уже у лестницы.
Поднялись на второй этаж, вошли в молельную. Аверин, как и вчера, прислонился к стене и стал наблюдать за странным обрядом. Карлик старательно копировал сторожа, но если Вохромеев молился с солидной основательностью, то движения Семена были угловаты — Вохромеев отражался в карлике, как в кривом зеркале. Еврипид всхлипывал, зарыв лицо в ладони, а Диплодок Иваныч, похожий на поставленный вертикально битком набитый мешок, молчал, опустив вдоль тела длинные руки, и как будто улыбался — в полумраке выделялся его профиль с покатым лбом и вздернутым носом над крупными губами.
— Прости мя, грешного, — сказал Вохромеев, встал с колен и направился в коридор.
Остальные потянулись за ним.
— Харе Кришна, харе Рама! — проблеял Семен.
— Рама! — повторил Диплодок Иваныч.
— А тебе дала не дама! — срифмовал Вохромеев, рассмеялся и распахнул дверь — фонарик осветил комнату, в которой Аверин провел предыдущую ночь.
— Приятных сновидений, — сказал Вохромеев, чуть подтолкнул Аверина в спину, и захлопнул дверь, прежде чем тот успел что-то сказать.
На ощупь Аверин отыскал койку и, только когда стал снимать рубашку, понял, что сжимает в кулаке галстук; положил его рядом с собой на постель и забыл о нем — мысли пришли незначительные, спасительно неуместные сейчас. Он прилег и стал думать о деле, ради которого поехал в командировку; наклевывался выгодный договор, но теперь все могло пойти прахом, коль в районе наводнение. Он попытался прикинуть, насколько поднялся уровень воды, но цифры получались совершенно невозможные. Вероятно, он ошибся, приняв озерцо, скопившееся в каком-то овраге, за разлившуюся реку.
Сон пришел внезапно и так же внезапно прервался. Аверин сначала даже решил, что не смыкал глаз. Но, полежав немного, по каким-то неуловимым признакам понял, что спал несколько часов; что-то происходило с ним в эти часы — вот только он, как ни силился, не мог вспомнить, что именно.
Наконец всплыло узкое, с ямочкой на подбородке лицо Гаджиева. Глаза у Гаджиева были усталые, погасшие, какого-то невероятного желтого цвета, над левой бровью темнела большая, похожая на вишню родинка; нос длинный, с горбинкой, под ним аккуратная щеточка усов; верхняя губа как бы прикушена; на правой скуле тонкий, почти незаметный шрам, уходящий ниже, под повязку, окольцевавшую шею. Аверин поразился себе — что так хорошо помнит этого малознакомого, в сущности, человека — и тут же сообразил: это Гаджиев не настоящий, а приснившийся. В самом деле: он не видел Гаджиева после операции — откуда тогда взяться повязке? Аверин попытался представить Гаджиева таким, каким видел его последний раз — когда тот рассказывал историю клочка земли, на котором обосновался психинтернат, — и теперь не смог точно вспомнить ни цвет глаз, ни какие были у него усы, ни родинку; вместо лица возникало какое-то нечеткое бледное пятно.
Такое лицо, вдруг подумал Аверин, у Гаджиева сейчас — там, в могиле. Его передернуло; он двинул рукой и в ужасе ощутил, как что-то скользнуло по запястью. Оттолкнув непроницаемую упругую тьму, он соскочил на пол. Несколько минут простоял, убеждая себя, что померещилось, и как бы вторым планом продолжал думать о Гаджиеве. Пришла мысль, что Гаджиев, должно быть, умер от удушья — опухоль сдавила горло, перекрыла ход воздуху...
Галстук! Аверин вспомнил о галстуке — ну да, это галстука коснулась рука! Он нашарил галстук, засунул под подушку и лег. Едва прикрыл глаза, как сразу его вынесло на границу яви и сна — явь была черной, ибо черным был окружающий его воздух комнаты, а сон наползал ослепительным, в многочисленных бликах квадратом. Аверин различил, что квадрат сложен из геометрически правильных фигур, соединенных под разными углами, и среди них не только светлые, покрытые серебряной фольгой, но и черные, тоже блестящие. При этом он понимал, что всего лишь просто засыпает в темной комнате без окон.