— Полагаешь, — отвечал Диплодок Иваныч.
— И я того же мнения. Пошли, а то кашу пропустим.
— Каша, — улыбнулся Диплодок Иваныч.
Они двинулись к лестнице. На ходу Семен обернулся:
— Я тебя, замполит, предупреждал и опять предупреждаю: не плюй в колодец и знай свое место. А сейчас поторопись: до каши тебе еще надо умыться и просраться.
— Просраться, — подтвердил Диплодок Иваныч.
За углом щелкнул выключатель. Аверин остался один — опять в кромешной тьме. Касаясь спиной стены, он стал отодвигаться от обезглавленного муляжа, но попал в дверной проем, потерял равновесие, прикоснулся к чему-то влажному и холодному, выскочил на середину коридора и несколько раз ударился об какие-то углы, прежде чем оказался на лестнице. Здесь, нащупывая в темноте ногой ступеньки, обнаружил, что не надел ботинки. Пришлось возвращаться.
Он нашел ботинки и вышел в коридор — в последний момент испугался, что его опять захлопнут в комнате. Сел на пол, чтобы завязать шнурки — на ощупь они состояли из одних узелков, — и вдруг ослабел; ладони покрылись потом, подкатила тошнота.
Рядом что-то шевельнулось, может быть, повеяло сквозняком, но этого хватило, чтобы сорвать его с места. Он побежал, наступая на концы шнурков, чудом удерживаясь на ногах; скатился по лестнице, разбил колено, но рванулся дальше, мимо светлого прямоугольника двери вохромеевской комнаты, и влетел во что-то мягкое, упругое; отскочил, поняв, что это Диплодок Иваныч, прижался к решетке и затрясся в крике:
— Что?! Что вы хотите от меня?! Зачем?! Ну что я вам сделал... что? За что мне это?! Жить не даете, умереть не даете... Сволочи! Дерьмо! Сволочи, сволочи!.. — Аверин согнулся пополам, его вырвало. — Сволочи... сволочи! — продолжал он хрипеть между спазмами. — Отпустите, прошу вас... ну, что я вам? Я не виноват... ни в чем. За что мне мучения... Издеваетесь... за что? По-человечески нельзя... Нельзя? Отпустите... плохо мне... я ничего вам не сделал...
Постепенно он затих. Мимо проскакал Еврипид с бачком.
— Сволочи, — сказал Диплодок Иваныч.
— Миски мыты? — донесся из комнаты голос Вохромеева.
— Мыты, — ответил голос Семена. — А вот некоторые не умылись, не оправились и, наоборот даже, напакостили в коридоре, а все туда же — стоят и свою порцию ждут.
— Не твоего ума дело, — оборвал его сторож. — Или — нет, и твоего тоже. Бери тряпку и подотри за ним. Ать-два!
Повисла тишина. Слышен был только стук половника о стенки бачка.
— Давай, Семен, давай, родимый! Не то лишу тебя порции, которую, впрочем, ты и так не заслужил, — сказал Вохромеев и закричал: — Диплодок Иваныч, мон шер ами, примите миску!
Диплодок Иваныч втиснулся в комнату и освободил Аверину проход. Пошатываясь, Аверин пошел по коридору; на него не обратили внимания. Сам он ни о чем не думал — вообще ни о чем.
Он не заметил, как оказался в парке. Было еще совсем темно, туман стоял по-прежнему, и деревья угадывались лишь потому, что Аверин знал об их существовании. Он ударялся о них и, как бы удивляясь, всякий раз останавливался, потом брел дальше; возникающие из ниоткуда ветки притрагивались к его лицу и нервно отдергивали влажные пальцы.
Понемногу обозначалось утро. Мгла не переставала быть мглой, но пошла неясными, едва отличимыми от общего темного фона пятнами; они оставались на месте, но в то же время колыхались, как студень. Неожиданно впереди, на расстоянии шага, возникла бревенчатая стена. Аверин остановился, прислонился лбом к холодному дереву. Сверху мерно капало — в ватной тишине звук растягивался, зависал. У этого звука был цвет — серый, зеленоватый. Он вспомнил, что Надежда говорила, будто ощущает в цвете все звуки: звонок будильника — васильковый, шелест листьев — коричневый, крик петуха — оранжевый с голубым. Вот теперь и он...
Аверин оттолкнулся от стены и вскоре, судя по тому, как вокруг посветлело, вышел на открытое место. Он находился внутри гигантской колонны с матовыми стенками, за которыми кое-где проступали нечеткие контуры. Можно было хоть как-то ориентироваться в пространстве, но Аверин бездумно шел вперед, какими-то механическими неосознанными движениями отклоняясь от веток и обходя то и дело попадающиеся небольшие канавки. Было тепло и сыро. Очень хотелось пить, во рту стоял мерзкий кисло-горький привкус. Он подумал , что неплохо бы найти кусок льда или чистого снега, но ничего подходящего не попадалось; маленькие бурые пятачки, с хрустом разлетавшиеся под ногами, вызывали отвращение...