— А вот помидорчик на заедку, — Сказал Вохромеев, доставая из кулька за лампой большой помидор с шикарным, как на картинке, хвостиком.
— Помидорчик, — вожделенно молвил Диплодок Иваныч, но сторож показал ему фигу и положил помидор на колени Аверину.
Тот прокусил крепкую кожицу — мякоть оказалась кисловатая, приятная на вкус.
— Помидорчик... — повторил Диплодок Иваныч.
Вохромеев разлил чай в три кружки: Аверину, Диплодоку Иванычу и себе.
— А Семену? — подал голос карлик.
— Семену хер соленый!
— Жалко Семена, — сказал карлик, переждав добродушный смех Вохромеева. — Вот умрет, плакать будете.
— Что есть жизнь, друг мой Семен?! — Вохромеев всплеснул руками, будто стряхивая воду. — Жизнь есть медленное умирание, ибо, едва родившись, человек начинает умирать, и с этим ничего не поделаешь. Он может умирать год, а может — сто лет с хвостиком, но сути процесса это не меняет. Родился человек, и процесс пошел: тик-так, тик-так, тик-так... — Толстые пальцы застучали по столу, поддерживая заданный ритм.
— Кушать хочется, — прошептал Семен.
— Вот именно! — Вохромеев почему-то страшно обрадовался. — Человек-человечишко! Думает исключительно о желудке, в то время как думать нужно исключительно о душе. А ведь при этом еще, стервец этакий, хочет жить столько, пока не надоест.
— Еще чаю, — сказал Диплодок Иваныч.
Вохромеев великодушно наклонил термос над протянутой кружкой.
— Итак, — вскричал он голосом массовика-затейника, желающего, чтобы его услышали в самых дальних углах площадки, — прошу ответить на вопрос: что нужно, чтобы отменить процесс умирания, в коем сейчас пребывает Семен? Объявляю конкурс! Кто первым даст правильный ответ, тому бессмертие и бачок каши в придачу. Ну!
— Ну! — рыкнул Диплодок Иваныч.
— Баранки гну! — вконец разошелся Вохромеев. — Что скажет замполит?
Аверин смущенно кашлянул, только сейчас сообразив, что отключился, хотя вроде и слушал внимательно. Но все-таки посчитал необходимым ответить.
— Остановить, — сказал он.
— Что?
— Остановить процесс.
Вохромеев прищурился:
— Смеешься, что ли?
— Нет, нет! — поспешно заверил Аверин.
— Это хорошо, что не смеешься. А то и смеялся бы — ничего не было бы удивительного. Мы люди темные, необразованные...
— А латынь, а итальянский?
— Чепуха! — отмахнулся Вохромеев. — Во-первых, латынь и итальянский — это почти одно и то же. А во-вторых, у меня носильщик был знакомый, так он восемь языков знал, а образования имел три класса и сморкался всегда без помощи платка большим и указательным пальцем. Вот так! — Вохромеев шумно облегчил нос и вытер пальцы о платок, извлеченный из кармана. — Но ты меня отвлек. Я к тому клоню, что тебе, замполит, пора к обязанностям своим приступать, образованность свою использовать. Нечего даром кашу потреблять, отрабатывать надо. Правильно говорю, Диплодок Иваныч, а?
— А! — широко улыбнулся гигант.
— Работа твоя простая, — продолжил Вохромеев. — Смотреть, запоминать, записывать, показывать мне, учитывать мою правку, переписывать набело, снова показывать. Историк должен быть историком — тачать пироги или печь сапоги тебе не придется.
— Кушать хочется, — пискнул Семен.
— Опять! — Вохромеев возмущенно хлопнул себя по коленке. — Сколько можно! Мы тут организовали конкурс на лучший вариант его спасения, а он! Сколько волка ни корми, а он в лес... Э, да что зря метать бисер! — Вохромеев разочарованно вздохнул. — Все, на сегодня хватит. Давайте писаньки, каканьки и баиньки. Диплодок Иваныч, извольте туалет посетить. А с тобой, замполит, договорим завтра.
Диплодок Иваныч послушно пошел выполнять приказ. Аверин последовал за ним, дождался, пока он выйдет в коридор, и тихо сказал:
— Найди мне лодку. Лодка — каша.
— Каша, — задумчиво повторил Диплодок Иваныч.
— И молчи, никому не говори. Скажешь Вохромееву, он кашу отберет. Будешь молчать?
— Молчать.
— Хорошо. Иди.
— Иди, — сказал Диплодок Иваныч и пошел.
Аверин постоял немного, прислонясь щекой к прохладной стене. Когда он вернулся обратно, в коридоре уже никого не было. Он поднялся на второй этаж. Из молельной доносилось едва различимое бормотание, почти шелест. Аверин вспомнил вчерашнюю ночь — так же шелестели галстуки из сна, — и ему стало страшно. Вдруг он понял: только Вохромеев может защитить его. Едва дождавшись, пока сторож выйдет в коридор, он схватил его за рукав и заговорил быстро, будто боясь, что тот уйдет: