— Да ведь я его не держу. Ворота открыты.
— А кто присматривать за ним просил?
— Так я тебя и за картошкой присматривать просил. И как это ты вторым человеком быть собираешься?
— Теперь не собираюсь. Теперь замполит второй. — Семен как будто всхлипнул.
— Ну и пускай замполит. А первым, может, тебя поставлю. Ты, Симеон, по батюшке, часом, не Бекбулатович?
— Подкидыш я, - сказал Семен. — Как папу звали, не знаю...
— Племяш ты мой бедненький! — Теперь звук, похожий на всхлип издал Вохромеев. — Вдвойне бедненький, потому как не Бекбулатович. Но картошечку общественную ты все-таки верни. Иначе не станешь ни первым, ни вторым, ни даже третьим. Я просто тебя с собой не возьму.
Последовала пауза, нарушаемая лишь стуком мисок.
— А вот что я думаю, — сказал наконец Семен неожиданно веселым голосом. — Потоп — это я понимаю. И что все утопнут — тоже ясно. Но есть же еще корабли, авианосцы там всякие, танкеры, траулеры, лодки.
Вохромеев шумно зевнул.
— Вытащи-ка бачок из-под стола, — попросил он. — А что до кораблей, то мысль эта неумная и вредная. И я бы попросил, настоятельно попросил бы тебя, закадычный мой, навсегда ее позабыть. Ибо если помнить что-то всегда, то оно рано или поздно перед тобой возникнет, а если забыть, как следует, то вряд ли... Слышишь, замполит? — И поскольку оторопевший Аверин не проронил ни слова, добавил: — Ну чего ты там, заснул в темноте, что ли? Иди кашу получать. Диплодок Иваныч, Еврипид!
— Каша! — проревел Диплодок Иваныч, уставший от затянувшегося ожидания.
Аверин вошел в комнату, согнувшись пополам и держась за живот.
— Мою пайку Диплодоку Иванычу... — сказал он, выдавливая из себя слова, как пасту из засохшего тюбика.
Желудочные колики были хорошим поводом без лишних расспросов уступить кашу Диплодоку Иванычу, но теперь, когда Вохромеев застукал его за подслушиванием, гримаса боли выглядела вдвойне фальшивой. Аверин понимал это, но, не зная, как поступить, продолжал гнуть свою заведомо проигрышную линию — склонил голову чуть ли не к коленям и застонал.
— Язва у меня... обострение, наверное. Тяжелое поносил, и вот! — сказал он, садясь на краешек табуретки и утыкая голову в ладони.
— Ясное дело. — Вохромеев усмехнулся и потерял к нему интерес. — Диплодок Иваныч, будьте добры, примите мисочку. Кстати, Семен, ты миски вымыл?
— Вымыл, — пропищал карлик.
— Молодец! — Вохромеев хлопнул его по плечу. — А теперь топай за картошкой!
— Я не...
— И я не... Тебе доверено, ты и виноват. Вперед, милай! Кто ищет, тот всегда найдет!
— Не пойду.
— Диплодок Иваныч, обеспечьте отбытие Симеона Не-бекбулатовича!
Семен выбежал в коридор, не дожидаясь, пока Диплодок Иваныч осмыслит приказ.
Аверин, продолжавший держаться за живот, искоса взглянул на Вохромеева и увидел его неожиданно близко. Присев на корточки, сторож пытался заглянуть ему в лицо. Аверин прикрыл глаза. Лампа светила сторожу в затылок, но Аверин, хотя лишь мгновение видел нечеткое серое пятно со светлыми точками глаз и темным провалом рта, понял, что Вохромеев улыбается. «Ну и пускай, — подумал он. — Даже хорошо: пускай радуется, что поймал меня за подслушиванием, и делает выводы. Главное, чтобы о лодке не узнал. Ну да: я потому и схватился за живот, что меня поймали, — чтобы скрыть смущение. Я — как бабочка в коконе...»
Сначала пришло сравнение, а потом уже Аверин стал осознавать его смысл. Чем больше он примерял его к себе, тем оно казалось ему точнее и глубже. Извне в его кокон не доносилось ни звука, если не считать гулкого топота Еврипида, ускакавшего со своей порцией в глубь коридора, и чавканья Диплодока Иваныча. Вскоре умолк и Диплодок Иваныч, только какой-то новый звук, далекий, ноющий, вызывающий ассоциацию с зубной болью, доходил до Аверина. Так продолжалось довольно долго. Аверин вообразил, что его оставили одного, но глаза долго не открывал — боялся вновь натолкнуться на взгляд Вохромеева. Наконец он чуть-чуть разлепил веки и увидел плохо освещенный кусок пола с продолговатой, узкой, как сабельное лезвие, тенью. Все вокруг замерло, застыло — даже воздух. Аверин расслабил мышцы, обмяк и огляделся — насколько можно было, не изменяя Положения шеи. Сомнения исчезли — он был один. Он выпрямился, потер виски. На столе стояла нетронутая миска с кашей. В колеблющемся свете показалось, что длинные рисинки шевелятся. Он протянул руку, чтобы отодвинуть миску подальше от себя, но подумал, что ни сегодня, ни, возможно, завтра есть не придется, и замер в нелепой позе с вытянутой рукой, не решаясь ни оттолкнуть миску, ни придвинуть к себе.
— Перемена блюд для Диплодока Иваныча! — заорал ему в самое ухо Вохромеев.