— Кто это мы? — не выдержал Аверин.
— Мы — это я. Помнишь, я с тобой Идеей обещал поделиться? Помнишь?
— Помню.
— Так вот, считай, что поделился. Но только — почти. Будет желание, поделюсь на всю катушку. Впрочем, тебе по должности и самому соображать положено, на то и назначен замполитом, чтобы делать выводы, разумеется, в пределах генеральной линии. Я, пожалуй, тебе подскажу кое-что, чтобы ты, как слепой щенок в поисках титьки суке под хвост не тыкался. Запомни: Бог есть! Только это ничего не значит. Бог-то есть, но ему никакого дела нет до происходящего во вселенной и ее окрестностях. Он занят собой и еще раз собой. Между прочим, так называемые лучшие умы шарахаются от этого простого вывода, как черт от ладана, им легче признать несуществование Бога.
— Так черт от ладана все-таки шарахается?
— Эх, замполит! У нас такой доверительный разговор, а ты хочешь поймать меня на слове. Нечестно. И я мог бы не отвечать, но я отвечу. Черта нет и не было никогда. Достаточно того, что есть Бог... Однако мы заболтались. Мне спать пора, а тебе думать. Ты ведь еще часик-другой промучишься, прежде чем найдешь простые решения. Правда, когда проснешься утром, то выяснишь, что ни до чего ты не додумался и ничего по-прежнему не понимаешь. Но не сразу все, замполит, не все сразу...
И Вохромеев задышал ровно, с присвистом. Аверин долго не верил его ровному дыханию и ждал продолжения разговора; потом он постепенно забыл о Вохромееве, но еще полночи ворочался с боку на бок не в силах заснуть. Наутро с отвращением сознавая, что Вохромеев оказался прав, он не смог вспомнить ничего из того, о чем думал ночью. Да еще мешала, не шла из памяти приснившаяся Надежда — необычная, какая-то загадочная. Но что это был за сон, о чем — Аверин тоже забыл.
Он встал раньше Вохромеева, быстро умылся и, вернувшись в комнату, надел пальто.
— Замерз? — спросил открывший глаза Вохромеев. — Правильно: коли замерз, погрейся. Хотя зря тереть пальто жалко — французское все-таки, драповое...
— Наше, какое там французское...
— Воротник бы еще лисий — так вылитое было бы французское...
Аверин почувствовал прилив раздражения, но заставил себя промолчать — побоялся сорваться.
— Французское, французское... — пробубнил Вохромеев, поднимаясь с постели. — Пойду нашу команду будить. Завтрака сегодня, между прочим, не предвидится. Еврипид Моисеич со вчерашнего не оклемался, а других кашеваров у нас... Аут Еврипид, аут нихил. Никому доверить ничего не могу. Воруют! Представляешь? Воруют, черт их дери! У себя самих воруют! Сырую крупу жрут, она у них в животах пухнет, и пердят, прости Господи! Ох и пердят!.. - Вохромеев прервался, быстро натянул брюки и, прежде чем затянуть ремень, зачем-то несколько раз пересчитал на нем дырочки. — Так о чем бишь я?.. Да! Я тебя, замполит, назначаю главным. Пойдешь с Семеном и Диплодоком Иванычем в теплицу, снимете помидоры, что Еврипид не собрал, и разложите по ящикам. Плитку и один баллон неиспользованный пришлешь с Диплодоком на объект. Сам буду кашу варить. И гляди, чтобы они там помидоры на халяву не очень жрали. Головой ответишь!