— Головой? — переспросил Аверин.
— Головой, головой... Шутю я, — усмехнулся Вохромеев и вышел.
— Плевать! — неслышно, одними губами сказал ему вслед Аверин. — Немного осталось.
Сказал — и поразился тому, что почти не думает о предстоящем побеге. Надо было что-то делать, как-то готовиться. Ну да: он надел пальто — не оставлять же. И надо поесть. Точно: он голоден, он так мало ел в последние дни...
Бачок тускло отсвечивал под столом ребристым боком. Аверин с усилием оторвал прилипшую крышку; половника внутри не оказалось. Он бросил молниеносный взгляд на дверь и запустил в бачок руку; пальцы ткнулись в скользкое дно, завозились, соскребая рис со стенок, — они словно принадлежали не ему. И в это время раздались шаги в коридоре. Как завороженный, Аверин застыл, не вынимая руку из бачка.
Вошел Диплодок Иваныч.
— Каша, — сказал он и лучезарно улыбнулся. — Каша — лодка.
— Это я съем сам. Я тебе ужин отдал.
— Отдал, — подтвердил Диплодок Иваныч. — Каша — лодка.
— Я не могу совсем не есть.
— Есть.
— Лодка — сегодня?
— Каша — лодка.
Аверин извлек из бачка склизкие зерна, протянул их Диплодоку Иванычу на ладони.
— На, ешь! На, скотина, ешь, ешь! — Он вдруг вспомнил, как вчера шевелились рисинки в миске, и едва сдержал рвотный спазм.
Диплодок Иваныч наклонился, будто изучая угощение, и одним махом, как большая собака, слизнул рис.
— Еще каши, — сказал он, осмыслив происшедшее.
Аверин протянул ему бачок.
— Сам скреби. Понял?
— Понял, — ответил Диплодок Иваныч и заозирался, не прикасаясь к бачку.
— А-а, боишься? Не бойся. Если что, скажешь, я разрешил. Я замполит, второй здесь после Вохромеева. Жри, не бойся! Жри, не бойся! Жри, ну!
Диплодок Иваныч не выдержал искушения. Продолжая оглядываться, он прижал бачок к груди и принялся по одной добывать из него рисинки. Аверину все казалось, что они живые. Чтобы не смотреть, он отвернулся к двери и — скорее почувствовал, чем увидел какое-то движение.
— Семен? — спросил он неуверенно.
Никто не показался и не ответил, но Аверин, пока ждал ответа, уверился, что в коридоре кто-то стоит. Он, крадучись, подошел к двери, послушал и все-таки заставил себя выглянуть: там, куда доставал свет, никого не было. За спиной Аверина самозабвенно щелкал челюстями Диплодок Иваныч, словно не ел вареный рис, а грыз орехи.
— Хватит, — сказал Аверин, оборачиваясь. — Пошли. Лодка — сегодня.
— Каша, — осклабился Диплодок Иваныч, что, вероятно, означало: пока он не выловит все до последнего зернышка, то никуда не пойдет.
В ту же секунду затопали на лестнице, лязгнула решетчатая дверь, и в комнату вбежал Семен, увидел бачок в руках Диплодока Иваныча и заныл:
— Значит, знаете, что каши не будет, и Семену, наверное, ничего не оставили? Вечером не кормят, утром не кормят, а как работать — так Семен! Что я, лошадь двужильная?
— Пони. Карлик — пони, — сказал Диплодок Иваныч с непроницаемым лицом.
— Нет, я человек, я гордое имя ношу!.. Забастовка! Я объявляю забастовку! Так и ему доложите!
— Сам доложишь, — сказал Аверин, не сводя изумленных глаз с Диплодока Иваныча.
— Так чтобы доложить, надо на объект идти. А я никуда не пойду! Забастовка!
— Зачем на объект? Он же здесь, наверх пошел, — сказал Аверин, вслед за Семеном не называя Вохромеева.
— Пошел да ушел.
«Это Вохромеев был, когда я с Диплодоком Иванычем препирался из-за каши, — подумал Аверин. — Слышал все... Господи, мы же о лодке говорили!..» Он схватил Семена за ворот, выволок в коридор и закричал, не слыша своего крика, — так, что затрясся дом и Диплодок Иваныч, оторвавшись от бачка, испуганно втянул голову в плечи.
— Сейчас же сделай так, чтобы он отвел меня к лодке! — кричал Аверин и тряс Семена. — Или я убью тебя, или я убью тебя!..
— Хорошо... нормально все... секундочку... — залепетал карлик и, набравшись сил, взвизгнул: — Вохромеев идет!
В комнате зазвенело, упало что-то тяжелое, и не успел звук падения затихнуть, как Диплодок Иваныч вырос рядом с ними.
— Вохромеев идет! — повторил он восхищенно.
— Идет, идет... — процедил Семен, — идет наш ненаглядный. А мы за ним пойдем...
Во дворе колыхался неизменный туман, уже разбавленный утренним светом, и все, что можно было разглядеть сквозь него, казалось неумело слепленной бутафорией. До будки дошли в молчании. Семен забежал внутрь и вынес два свечных огарка.