— Конечно, страшно, — согласился Вохромеев.
— Глотай, глотай! — сказал Семен.
— Глотай, глотай! — прогудел Диплодок Иваныч.
— Еврипид! — прикрикнул Вохромеев.
— Глотай, глотай! — присоединился к общему хору Еврипид.
— Ну же! — видя, что Аверин медлит, повысил голос Вохромеев. — Бери по одной!
Аверин взял губами шарик, проглотил, потом другой. Третий застрял в пересохшем горле, он зашелся в кашле.
— Воды ему! — приказал Вохромеев.
С водой пошло легче. По мере того как исчезали шарики, Вохромеев трепал Аверина свободной рукой по щеке, приговаривал:
— Молодец, молодец, комиссар!
Семен, Диплодок Иваныч и Еврипид вторили ему нестройными голосами:
— Молодец, молодец, молодец!..
Аверин в очередной раз ткнулся губами в ладонь Вохромеева и обнаружил, что она опустела.
— У, ненасытный! — сказал Семен.
— Нишкни! — прикрикнул Вохромеев. — Неча выпендриваться. Пошел наверх и за работу! Работать, работать и работать. И вы, Диплодок Иваныч, наверх. И я. Всем работать, работать, работать!
Началась суета, и скоро Аверин остался один. Застучала деревяшками, вносясь вверх, лестница, захлопнулся люк, но потом приоткрылся на мгновение, и к ногам Аверина упала, бренча, пустая миска, покатилась, описывая круг, под стол. Аверин проводил ее взглядом. Он весь дрожал мелкой дрожью.
Вдруг он увидел прямо перед собой Гаджиева. Тот что-то сказал, чуть шевельнув губами. Аверин не расслышал, но догадался. «Все это было, было, было», — сказал Гаджиев. Аверин решил, что нужно ответить — почему-то нужно было ответить, очень важно было ответить, — хоть как-то определить свое отношение к сказанному. Но он не сумел собраться с мыслями — Гаджиев опередил его. «Все это будет, будет, будет», — опять одними губами сказал Гаджиев, и пришедший в движение шрам на его щеке показался Аверину глубже, чем обычно. Аверин пригляделся и увидел, что на шее у Гаджиева не бинт, а веревка, отвратительно блестящая намыленная веревка.
— Было и будет... — подобно Гаджиеву, одними губами прошептал он. — Не думал... так буквально... нельзя спать... всегда и никогда... шарики, шарики... засну... и не проснусь...
Он понял, что сидит с закрытыми глазами. Заставил себя разлепить веки, и Гаджиев исчез. И тут же нестерпимо захотелось лечь. Уже лежа, снова увидел Гаджиева и снова с усилием, как будто противодействуя страшному прессу, открыл глаза — вместо лица Гаджиева возник чадящий светильник. «Меня отравили, — вспомнил Аверин. — Надо что-то... Два пальца в рот, чтобы стошнило... Сейчас, сейчас... Где руки?.. Вот она, подлость, подлость... подлость какая...»
Вохромеев опять провел его и отобрал руки. «Сам виноват», — криво усмехнулся Гаджиев. «Я не виноват», — хотел сказать Аверин — он остро сознавал необходимость что-то объяснить Гаджиеву, — но ничего не успел и провалился в темный наклонный лабиринт.
Не было рядом никого, чтобы объяснить ему его новое положение, а сам он сначала не догадался, что все-таки умер, и стал искать выход из лабиринта, не понимая, что здесь есть только вход, а выхода быть не может. В абсолютной темноте он бежал по узким коридорам все быстрее, отталкивался руками от стен, проваливался в боковые проходы, обостренным чутьем отмечал тупики и успевал в последний миг свернуть, чтобы не расшибиться о камни. Прозрение пришло, лишь когда, устав, он остановился и, прислонясь лбом к прохладной стене, услышал по другую ее сторону странные звуки, будто детские ладошки шлепали по воде. Он вспомнил о своих мальчиках и сообразил наконец, что умер и это они прощаются с ним. «Все...» — подумал он и — словно к нему прикоснулись раскаленным железом — понял, что мальчики не снаружи, а, как и он, внутри лабиринта. «Умерли... утонули...» — решил он и зажал себе рот руками, чтобы не закричать от ужаса — в лабиринте почему-то нельзя было кричать. Он вжался в стену лицом, корчась, издавая стоны — как ни старался, не мог сдержать их, — а за стеной уже стучали тысячи детских ладошек...
— Толкни его, Семен, что ли, — сказал позади него Вохромеев.
— А! — вскрикнул Аверин, резко обернулся — и все закружилось перед глазами: головы, повернутые к нему, качающийся на цепочках светильник, тускло блестящая золоченая рама, тени на стенах.
— Встаем — штанишки одеём, — сказал Семен. — Хватит дрыхнуть, замполит, хватит, дорогой!
Аверин увидел, что лежит на скамье, а четверо — Вохромеев, Семен, Еврипид и Диплодок Иваныч — сидят вокруг стола, причем карлик на той же скамье, что и он, рядом с его головой. Еще ничего не вспомнив, но уже ощущая страх и отвращение, Аверин снова отвернулся, но тут же отпрянул от стены и соскочил на пол — по ту сторону по-прежнему раздавались, какие-то шорохи, шлепки, всхлипы.