— Что это? Что это? — выкрикнул он отчаянно, вес еще пребывая между сном и явью.
— Крысы, мил человек, крысы, что же еще? — тряхнут толстыми бабьими щеками, с готовностью отозвался Вохромеев.
— Крысы?..
— Ну да крысы. Ежели потоп, крысы первыми бегут на корабль. Стучатся лапками: впустите нас, мы тоже твари Божьи и не хотим, чтобы — бац! — и без всяких объяснений все до единой на дно. Не для того, мол, ваял нас Создатель по образу и подобию...
— Своему, — вставил Диплодок Иваныч.
Вохромеев укоризненно посмотрел на него, перевел взгляд на пустую раму и продолжил:
— Заблуждение о драгоценности собственного существования естественно и вполне извинительно. Весьма трудно представить, что все это, — он описал в воздухе крут указательным пальцем, — было просто так. В очевидное всегда трудно поверить, и чем очевидное очевиднее, тем труднее. Мешает вредная и совершенно дурацкая мысль: раз было — значит, зачем-то. Кажется, чтобы выявить высший умысел, достаточно лишь поднапрячься немного, — а это не так, ох не так! — Вохромеев тяжело вздохнул. — Зарапортовался я, а время, между прочим, поджимает. Не ждет, понимаешь, время. Раздевайся, замполит, и подсаживайся к нам. Раздевайся, мон шер ами.
— Мой дорогой друг, — молвил Диплодок Иваныч.
— Не стесняйся, замполит. Не в одежде дело. Омниа меа мекум порто, — продолжил Вохромеев и, видя, что Аверин не сдвинулся с места, добавил: — Ты, что, Бианта не листал? Переведи ему, Еврипид!
— Все мое ношу с собой, — отчеканил Еврипид, сидевший неспокойно, весь как на шарнирах.
— То есть, — счел нужным пояснить Вохромеев, — суть человека не во внешних проявлениях, а во внутреннем его мире.
— По одежке встречают, по уму провожают, — сказал Семен.
Аверин, не отвечая, медленно переводил взгляд с одного говорившего на другого. Он будто только сейчас увидел, что они сидят совсем голые, их широко расставленные руки с растопыренными пальцами лежат ладонями вниз, соприкасаясь мизинцами и образуя на столе замысловатую фигуру. Между Семеном и Диплодоком Иванычем оставалось место, и потому фигура казалась незавершенной — маленький, как игрушечный, правый мизинчик одного и толстый с темной окантовкой вокруг ногтя левый мизинец другого не имели пары.
— Дети там... мальчики... — ни к кому не обращаясь, проговорил Аверин.
— А ну, раздевайся! — приказал Вохромеев.
Аверин втянул голову в плечи и поспешно стал расстегивать пуговицы.
— Быстрее! — поторопил его Вохромеев. — Семен, подставь ему ящик.
Карлик метнулся к стене, где возле бочки стоял большой прямоугольный ящик. Аверин стоял на куче своей одежды и застывшим взглядом следил, как Семен, оттопыривая тощие ягодицы, подтаскивает ящик к столу. Покончив с этим делом, карлик снова уселся на скамью и, не глядя, нашел левой рукой мизинец правой руки Вохромеева.
— И ты садись, — сказал Вохромеев Аверину, указывая на ящик.
Аверин сел между Семеном и Диплодоком Иванычем. Он не отдавал отчета в своих действиях, не чувствовал связи между тем, что происходит, и тем, что происходило в предшествующие шесть дней, и оттого плохо понимал, где он и что с ним. Его вел автопилот, но и этого автопилота в себе он не чувствовал. Он что-то вспоминал, отвечал на вопросы и выполнял каким-то чудом доходившие до него указания Вохромеева — но все это был как бы и не он. Он настоящий — главой, немой и обездвиженный, будто облитый загустевшим, холодным, как лед, стеклом, — падал в это время в черную нескончаемую бездну, и вокруг него все вертелось, неслось куда-то, превращалось в нечеткие пятна...
— Руки на стол! — приказал Вохромеев.
Аверин увидел, как его руки выпростались из стеклянной массы и с деревянным стуком упали на столешницу. Пальцы, как черви, поползли каждый сам по себе; мизинец левой руки нашел похожий на щепку мизинчик Семена, чуть коснулся его и тут же быстрым, как укус змеи, слаженным рывком они соединились, словно срослись в единое целое; то же случилось, когда правый мизинец Аверина дополз до покрытого жестким волосом мизинца Диплодока Иваныча. Фигура на столе получила завершение — вышло что-то напоминающее пятиконечную звезду; мгновение спустя Аверина пронизали токи — они шли и слева, и справа, навстречу друг другу, сталкивались, создавая хаос и превращая в хаос его самого.
Череп распирало изнутри, он распух, словно надутый чудовищным насосом, и, казалось, разросся бы бесконечно, если бы не облегающее его снаружи стекло. Токи шли, нарастая, волнами, и руки, не в силах противостоять им, задрожали, затряслись, заплясали в диком танце; суставы, обратясь редукторами, дробили токи и посылали их дальше в сердце Аверина, а оно насыщало ими кровь и гнало ее в невероятно распухший мозг, откуда уже не было выхода.