Аверин положил на трафарет чистый лист и принялся за работу. Она не тяготила его, наоборот — успокаивала. Он нанизывал абзац за абзацем, стараясь писать покрасивее, и даже не без удовольствия смирял свой нервный почерк. Вот только что-то опять начало ему мешать. Он весь сосредоточился на письме, тем самым как бы ставя заслон этому «что-то», но продержался недолго. Последние слова дописывались нетвердо — ручка плясала, и неровные буквы наползали одна на другую, как совокупляющиеся жуки.
Добравшись наконец до точки, Аверин поднял глаза и увидел, что мужчина, по-прежнему развалясь на лавке, ест расписной ложкой рисовую кашу из алюминиевого бачка. Рот Аверина наполнился слюной, он вдруг осознал, что зверски голоден — так голоден, что невозможно терпеть.
Перед глазами поплыли блеклые солнца разной величины; желудок сжало, скрутило, превратило и наполненную ледяным дымом воронку. Он подался грудью на стол, не сводя взгляда с мерно двигающихся, похожих на куриную гузку губ мужчины.
От того не укрылась перемена, происшедшая с Авериным. Он перестал есть и потянулся к листку с переписанным набело текстом. Внимательно прочитал и, ничего не сказав, отложил в сторону. Потом натряс в крышку от бачка каши — щедро, с горкой, едва ли не больше просыпав на стол. Разорвал на мелкие кусочки черновик, посыпал кашу этой бумажной приправой и перемешал всей пятерней, как это делают повара с мясным фаршем.
— Ешь, — подтолкнул он миску к Аверину.
Вид толстых поросших темными волосками пальцев, разминающих комки каши, вызвал у Аверина новую ассоциацию, стать же неясную, как и предыдущие; он оттолкнул кашу, но в следующий же квант времени опередил скольжение крышки по столу, схватил ее двумя руками и начал жадно есть, зарывшись в кашу лицом. Он не мог ничего с собой поделать и даже не думал об этом, все было на уровне инстинкта: хотелось есть — и он ел.
Тем временем мужчина снова взял листок и нараспев, все тем же тонким голоском стал выкликать слово за словом.
— Ох, и работка будет тебе, замполит, — сказал он, прервавшись где-то к середине. — Не понимаешь? Ничего, поймешь. Это сейчас твоя голова, как решето. Слушаешь одну фразу и понимаешь, что забыл предыдущую, но это ничего, это — пройдет. Я знаю. Ты хоть и не соединился с нами, но и не совсем чтобы остался сам по себе. Вот я и проговорился... Ха! Ты, конечно, сообразил, что я проговорился, но в чем — понять не можешь. Мыслишки-то небось разбегаются, как тараканы, и догадка твоя превращается в какой-то обрывочек без начала и конца. Точно описываю?.. Хуже того, ты уже начинаешь сомневаться, была ли догадка, или все тебе пригрезилось, — ведь ты и самой загадки не помнишь, а может, и не знал никогда. Вроде есть пятнышко на горизонте, а на что оно намекает и намекает ли вообще...
«Да, туман... туман... что-то связано с туманом...» — подумал Аверина, глотая кашу. И тут же забыл, о чем только что думал, но не огорчился этому и не испытал обычного в таких случаях раздражения.
— ...Я просто вынужден кое-чего тебе рассказать. Не могу молчать, как говаривал один великий гуманист — вот только фамилию его я забыл. Нее исключаю, впрочем, что вовсе не было у него фамилии... Не могу не рассказать, уж прости, невозможно отказать себе в таком удовольствии. Тебе, кстати, поучительно будет послушать, пусть даже и не запомнишь ничего. Я только сейчас понимаю: это хорошо, что ты сам по себе остался. Будешь не только записывать, но и слушать, и подозреваю даже — слушание станет твоим основным занятием. Тезисы наши мы разовьем, но спешить нечего, когда вечность впереди. И потом — что касается тезисов — есть в них и для меня еще много непонятного. Каюсь: текст сырой и некоторые детали еще предстоит подвергнуть корректировке. Но в принципе это ничего не меняет. Ты, главное, в суть вникай... Э, да ты никак спишь?!
Аверин уже доел кашу и пребывал в сытом расслаблении. Голова его упиралась в ладони, глаза были прикрыты. Он сделал попытку разлепить веки, но в то же мгновение провалился в сон; что удивительно, однако, — продолжал видеть и слышать.
— Ну, спи, спи, — сказал мужчина. — Спи! — Он властно положил руку на лоб Аверину. — Спи и слушай какая любопытная история приключилась, в высшей степени историческая, замечу, история. Жил-был в шумерском городе Шуруппака некто Зиусудра. Точнее, Зиусудрой этот человек назвался много позже, а поначалу он носил другое имя — он сам забыл какое. Глиняные таблички утверждают, что Зиусудра был наследным владетелем Шуруппака и служил своим подданным примером набожности и добронравия. Но о табличках разговор особый. Как бы то ни было, этот человек умел создавать образ, вживаться в него и при этом никогда не отвлекался на мелкие детали. Знаток человеческой природы, он прекрасно понимал: если наставить людей на правильный путь, они сделают конфетку из любого говна. Возможно, как раз поэтому Бог отличил его и назначил, как гласят таблички, «спасителем семени человечества». Четко следуя указаниям Бога, будущий Зиусудра построил большую лодку, сирень ковчег, и успел погрузиться на нее с женой и чадами прежде, чем небо разверзлось дождем, а с севера пришла гигантская волна. Потоп продолжался семь дней и семь ночей, и все это время ковчег преспокойно плавал на поверхности вод. Люди, за исключением вышеупомянутого семейства, утонули, чего, собственно, и добивался Бог, пожелавший наказать их за многочисленные пороки. За успешное осуществление плавания, спасение семени человечества и проявленные при этом мужество и героизм избранник Божий был награжден бессмертием. Тогда-то он и принял имя Зиусудра что означает — «нашедший жизнь долгих дней». Она валялась, а он — нашедший. Умри, лучше не скажешь! По указанию Зиусудры в глиняных табличках была запечатлена допотопная кзазиистория — противоречивая, изобилующая провалами, однако неизменно благосклонная к Зиусудре. Своя рука — владыка. Соответственно, наладили систему сыска, и таблички, толкующие историю иначе, были изъяты и уничтожены все до единой. Так что происхождение клинописи, повествующей о мудром и набожном правителе Зиусудре, сомнительно. Весьма сомнительно! — Мужчина рубанул воздух ладонью, будто отсекал чьи-то возражения. Он так оживился, словно рассказывал не о событиях, канувших во тьму веков, а о том, что было вчера — Но это только начало! Цели своей Бог не достиг: новое человечество оказалось ничуть не лучше прежнего, и через некоторое время все пришлось повторить. К моменту, когда это решение созрело, спаситель семени человечества прочно осел в Аккаде. Жена и дети, сопутствовавшие ему в первом плавании, давно умерли, и даже кости их превратились в пыль, его потомки расплодились, и сам он теперь был женат на своей правнучке в шестьдесят четвертом колене, и дети его приходились ему же правнуками в колене шестьдесят пятом. И опять Бог не нашел для исполнения своего замысла никого лучше Зиусудры. Ну да: старый конь борозды не портит. Получив нужные указания, Зиусудра построил корабль, заполнил трюмы доверху съестными припасами и имуществом, разместил на палубе скот и, взойдя с семьей на борт, убрал сходни. Дальше все пошло по накатанной колес: разверзшееся небо, пришедшая с севера волна и тэ дэ. Грешное человечество снова пошло на корм рыбам. Сойдя через семь дней на выглянувшую из-под воды землю, Зиусудра принял имя Атрахасис, что означает «превосходящий мудростью». Еще бы — конечно, превосходящий! А чтобы убедить тех, кто в этом сомневался, наладили производство табличек, прославляющих Атрахасиса, — с текстами невнятными и противоречивыми, которые каждый мог толковать так и этак, что оказалось весьма удобно для определения заблудших и тайных недоброжелателей. С изготовлением новых клинописей пришлось воспользоваться имевшимся опытом для поиска и уничтожения табличек с упоминаниями о предыдущем потопе — на их фоне подвиги Атрахасиса и лично Бог выглядели как-то не очень серьезно. Но, как видим, вышла недоработка — изъятие произвели не в полном объеме, иначе откуда мы узнали бы о Зиусудре, пусть и вранье какое-то, самим Зиусудрой сочиненное, но узнали-таки — факт налицо! На-ли-цо! — Мужчина опять рубанул воздух, будто вбивая сказанное в сознание спящего, но все слышащего и видящего Аверина. — Потомки Атрахасиса расселились по всему миру, а сам он обосновался в родном Междуречье. Но и на этот раз люди только и делали, что огорчали Бога. В конце концов Бог не выдержат, и Атрахасис вновь получил указание строить корабль. Когда пришла вода, он взял с собой на борт супругу, кое-каких животных и семена. На обновленную землю он ступил под именем Ут-Напишти, означающим «спаситель семени всего живого», а прежнее имя оставил себе в качестве эпитета. Спаситель семени всего живого, превосходящий мудростью — оч-чень неплохо! Нет нужды говорить о попытках разбить все таблички, повествующие о плавании Атрахасиса, — попытках тщетных, коль скоро эти сведения ныне являются достоянием широкой общественност