— Сейчас мачту поставим, натянем паруса и поплывем! — бодро сказал человечек. — А то заболтался я с тобой... Хотя, если по-людски подойти, то понятно, ведь понятно же, а? Столько ждать и никому никогда ни полслова, вся жизнь, считай, как на временно оккупированной врагом территории... Но ничего, я отплачу, мы воссоздадим подлинную историю оккупации — с самого начала, с того момента, как я застал Ноя в пьяном непотребстве его... А куда это ты смотришь все?
Он проследил направление взгляда Аверина, и на лице его отразилось смятение — но только на мгновение. Лицо сразу обрело жесткость, четче обозначился треугольник между щеками, и приподнялась верхняя губа, обнажив крепкие желтые зубы.
Прямо по курсу обретал зримые очертания корабль. Он приближался какими-то скачками: словно проваливался во вневременье, чтобы тут же появиться снова, уже увеличившись в размерах. Невозможно было уловить само его движение, но казалось, он двигается тем быстрее, чем ближе становится. Вот он черная точка; вот уже видны надстройки, бесчисленные палубы, дымящиеся трубы; вот уже можно различить мельчайшие детали; вот он навис над маленьким неказистым суденышком — и человек в плащ-палатке сжался в комок, присел и прикрыл затылок руками. Аверин же стоял, опустив руки, и только зрачки его делались все шире...
Громада корабля упала на них, и в этот миг Аверин непостижимым образом увидел в стальном ее чреве своего сына, и другого своего сына, и жену, и Надежду. Аверин закричал им что-то, но было поздно — слова пропали в треске ломающегося в щепы дерева. Будка разлетелась, Аверина бросило в воду, закрутило, потянуло на глубину. Неосознанно он начал бороться за свою жизнь, неожиданно легко вынырнул на поверхность и сумел еще раз увидеть уходящий корабль. В каютах и на открытых палубах его миллиарды миллиардов людей — живших, живущих и еще не родившихся — занимались своими делами. Аверин увидел их всех разом, и еще увидел он непостижимым образом их вечные города и дороги, леса и поля и гордых свободных животных; а на капитанском мостике попыхивал ореховой трубкой бородатый Ной. И никто, ни один из миллиардов миллиардов не повернул головы в сторону Аверина.
— Простите меня... — прошептал Аверин вслед кораблю и перестал шевелить руками и ногами.
Он погружался медленно, лицом кверху, его тело теряло вес, и ему казалось, что он парит высоко над водой.
«Простите меня», — хотел сказать он еще раз, но не успел — вода сомкнулась над ним.
Но в то же мгновение крепкая рука вцепилась ему в волосы. Невесомость исчезла, Аверин почувствовал сильный рывок и оказался на каких-то досках. Над ним склонилось лицо с дряблыми мешочками щек, раскрылись губы и стали быстро произносить слова, которые, как горошины, запрыгали по пустой ровной, как асфальт, поверхности океана:
— Ничего, ничего... Наловим обломков, соберем плот... Продержимся, а там и радуга... Будет, не сомневайся... А не будет — дождемся, пока вода спадет, и заживем... заживем на просторе... Ничего, ничего... Оклемался?.. Вот и хорошо, хорошо... Все хорошо, мон ами...
РАССКАЗЫ
ПОНИМАТЕЛЬ
В студенческие годы я подрабатывал в бюро художественного перевода — корректировал подстрочники. С тех пор в голове задержалось: «Глаза у него были, как у арабской лошади, запряженной в телегу». Такие глаза, наверное, были у меня, когда я уходил от Иры.
Вышел, а дождь как из ведра. И хорошо, что дождь, — слезы, текущие из моих арабских глаз, смывает. Чушь, конечно, какие там слезы, но себя жалко. Хлопнул я дверью и будто что-то сломал в себе.
Пока шел от трамвая, промок насквозь. А в трамвае забился в угол и, глядя на струйки, бегущие по стеклу, неожиданно вспомнил, как в детстве, обидевшись на родителей, сбежал из дому и полночи простоял под проливным дождем в надежде простудиться и умереть. И жалел себя при этом ужасно. Ну прямо как сейчас.
Я долго не решался зайти домой — топтался на лестнице и лепил улыбку. Скакун с грустными глазами приволок к жене телегу непонятой любви. Глупо и смешно.
— Устал я, — говорю прямо с порога. — Работы невпроворот.
И не вру, между прочим. Мне всегда хватает работы. Пишу все: начиная с передовиц и кончая некрологами. Бывает, средненько, без души пишу, но зато сдачу материала никогда не задерживаю. Редактор меня ценит, хотя и не любит. И к лучшему: минуй нас барский гнев и барская любовь...
— Я блинов напекла, — кричит жена с кухни. — Раздевайся скорее, пока не остыли.